Алексей Владимиров – Четверо легендарных (страница 20)
— Окружить! — распорядился командующий, а сам решительно направился к двери.
Постучал. Но на стук никто не ответил. Постучал сильнее. Снова тишина.
Неужели опоздали? Может, штаб уже опустел — белые собирают силы по окрестным поселкам, чтобы нанести нежданный удар? А может быть…
В доме послышались торопливые шаги, приглушенные голоса.
Вострецов постучал сильнее, решительнее.
Дверь приоткрылась.
— Кто? — строго спросил офицер.
— С вами говорит командир красного десанта. Со мной полторы тысячи штыков (у Вострецова не было и семисот, но надо, чтобы те, кто притаился там, в доме, поняли: сопротивление бесполезно), командующий подтолкнул к двери пленного:
— Говорите!
— С вами говорит капитан Занфиров, — после минутного колебания дрожащим голосом произнес пленный. — Охотск в руках красных. Советую сдаться…
Как будто сделано все. Теперь остается ждать. Там все еще шепчутся. Не знают, что предпринять, на что решиться.
Наконец дверь открылась.
Керосиновая лампа с закопченным стеклом освещала большую неприбранную комнату, заставленную десятком кроватей. Возле них стояло несколько полуодетых растерянных офицеров.
Белогвардейцы знали о приближении отряда, просочились-таки слухи из Охотска. Но считалось, что если и доберутся красные до Аяна, то только со стороны моря. А к этому пепеляевцы подготовились. На берегу была установлена батарея пушек, день и ночь дежурили дозорные, наблюдавшие за заливом. Белогвардейцы чувствовали себя в Аяне в полной безопасности. О том, что красные могут появиться со стороны суши, и в голову никому не приходило. Снежное бездорожье казалось надежной защитой. И вот красные здесь.
— Кто из вас Пепеляев? — спросил Вострецов.
— Я, — ответил обрюзгший военный, придерживая на груди незастегнутый френч.
— Сдайте оружие!
Пепеляев протянул револьвер и тяжело опустился на стул.
— Дайте приказ о сдаче гарнизонов в соседних поселках, — предложил Вострецов.
Генерал вытащил блокнот, написал приказ, в котором советовал белогвардейцам последовать его примеру, и задумчиво посмотрел в окно. Может быть, генералу вспомнилось время, когда после разгрома Колчака он бежал в Харбин и работал там ломовым извозчиком, пока снова не решил взяться за куда более сомнительный промысел: «спасение России от большевиков». Может быть, сожалел о накопленных богатствах, которые теперь не попадут к нему в руки…
Хоть в белогвардейской банде и называли друг друга «братьями», цели у пепеляевцев были разбойничьи. При обыске в штабе обнаружили не только запасы оружия — включая американские карабины, — но и личные запасы «брата» генерала и его офицеров.
К удивлению красноармейцев, тут были не только меха и золото, но и множество этикеток от винных бутылок. Причем на каждой стояла печать наркома финансов Якутской автономной республики. А рядом с печатью от руки написано: «3 р.», «10 р.», «25 р.». Оказалось, что это деньги, выпущенные Наркомфином из-за отсутствия средств и бумаги. Они были в ходу у тунгусов и якутов, веривших Советской власти. И «братья» запасались ими, чтобы заполучить пушнину. В обмен на нее они надеялись получить оружие для усиления своей бандитской дружины. В Аян должны были прийти иностранные корабли.
Экспедиционный отряд Вострецова развеял мечты белогвардейцев, надеявшихся удержать в своих руках хотя бы частичку Дальнего Востока. Не иностранные корабли, а советский пароход «Индигирка» вскоре заявил о своем приходе басовитым гудком.
Целый день курсировали кунгасы от берега к пароходу, перевозя пленных — их было несколько сот. Когда последний кунгас с «братом» генералом на борту отчалил от берега, Вострецов послал командованию радиограмму: «Задание выполнено. 24 июня 1923 года экспедиционный отряд выступил во Владивосток».
…Приложу все силы к тому, чтобы полностью оправдать оказанное мне высокое доверие. Всегда, везде и всюду буду работать на благо Родины.
НАЧАЛО ПУТИ
Командир 35-го пехотного запасного полка поднялся из-за стола в хорошем расположении духа. Расстегнув китель, он прошелся взад и вперед по комнате и остановился у окна, вдыхая ароматы буйного южного лета.
Где-то там, на севере, кипели страсти, а здесь, в Феодосии, было тихо. Правда, и тут появились люди с красными бантами, были упразднены кое-какие чиновные должности, но в общем дальше слов о свободе дело не шло: чиновники оставались на своих местах, только стали называться как-то иначе.
Полковник был убежден, что революционный шквал не докатится до Крыма — по дороге ослабнет, выдохнется и сойдет на нет. Гораздо больше его беспокоило положение на фронте. Солдаты не хотят воевать — это ясно. Братание на фронте русских с немцами и австрийцами полковник видел собственными глазами еще год назад. Не трудно представить, что творится там теперь! Хоть Временное правительство, ставшее во главе государства после свержения царя, и стоит за войну до победного конца, хоть Керенский и разъезжает по фронтам, выступая перед солдатами (за что и получил прозвище «Главноуговаривающий»), — все равно ясно, что дела русской армии плохи.
«Впрочем, что думать об этом!» — полковнику не хотелось портить себе настроение, В его запасном полку, слава богу, все в порядке, солдаты дисциплинированные, да и офицеры подобрались неплохие. Вот и недавно прибывший прапорщик Федько…
Конечно, о прапорщиках еще до войны говорили: «Курица — не птица, прапорщик — не офицер». Ну, а уж о прапорах военного времени — тем более: в школы посылают кого попало, поучат три месяца — и пожалуйста — господин офицер. Но Федько понравился полковнику — опытный глаз старого вояки сразу определил: есть у него военная жилка.
Да и сопроводительные документы это подтверждали: Федько, еще будучи рядовым, проявил себя на фронте, как смелый и находчивый солдат, в одном из первых же боев заменил погибшего командира отделения. Вот только…
Полковник отошел от окна и зашагал по комнате. Он почувствовал вдруг, что хорошее расположение духа начинает улетучиваться.
Собственно, сам полковник ничего не замечал за Иваном Федько. Но офицеры полка уже не раз докладывали о слишком резких высказываниях прапорщика, о слишком явных «большевистских настроениях», как сказал полковой адъютант.
— Большевистские настроения, — повторил вслух полковник, останавливаясь посреди комнаты, — настроения… Так ведь настроения приходят и уходят! — он прищелкнул пальцами, снова повеселев.
«Конечно же, — думал полковник, — все это от молодости, от избытка энергии. А вот получит чин поручика или капитана — забудет о своих настроениях, будет мечтать о полковничьих погонах или генеральских эполетах. И будет делать все, чтоб заслужить их. А тут уж не до большевистских настроений!»
Полковник снова подошел к окну и погрузился в созерцание южной ночи…
В маленьком домике на окраине Феодосии тоже было открыто окно, и тоже в комнату врывались ароматы южной летней ночи. Но людям, собравшимся здесь, было сейчас не до них — большевистская организация Феодосии принимала в свои ряды нового члена.
Большевики давно присматривались к этому парню в офицерских погонах, знали, что он — из крестьянской семьи, долго мыкавшейся в поисках своего бедняцкого счастья и, не найдя его, осевшей в Кишиневе.
Трудно жилось семье, и все-таки решили дать Ивану хоть какое-нибудь образование, уж очень ему хотелось учиться. Начальную школу он закончил с похвальной грамотой и поступил в училище, готовившее столяров-краснодеревщиков — надо было скорей становиться на ноги, помогать семье.
Закончив с отличием училище, Иван Федько поступил на кишиневскую мебельную фабрику. Но проработал недолго — шла империалистическая война, на фронт отправлялись все новые и новые тысячи солдат. Дошла очередь и до молодого рабочего.
Сотнями тысяч гибли русские солдаты, а на смену им шли и шли эшелоны с пополнением. Хуже было с офицерами — кадровых не хватало, и правительство открывало школы прапорщиков с ускоренным выпуском. Туда направляли мелких чиновников и недоучившихся студентов, окончивших гимназию юнцов и даже особо отличившихся на фронте солдат. Что делать — положение было такое, что правительству пришлось закрыть глаза на то, что «благородиями» становились даже крестьянские сыны.
Одну из таких школ прапорщиков окончил и Иван Федько. А затем был направлен сюда, в небольшой приморский город Феодосию, «для дальнейшего прохождения службы».
Все это большевикам Феодосии было известно. Успели они убедиться в стойкости и энергии Федько: он уже выполнял отдельные задания партийного комитета. И все-таки председатель собрания, погасив цигарку, предложил собравшимся задавать вопросы.
— У меня вопрос, — послышался дребезжащий голос из угла комнаты, — я хотел бы спросить у господина прапорщика…
— Здесь нет господ! — укоризненно сказал председатель.
— Прошу извинить — у прапорщика Федько… Твердо ли он выбрал свой путь в жизни? Не временные ли это у него «большевистские настроения», как сейчас говорят? Может быть, это ему только кажется, что он за свободу, а когда дойдет до дела…
Даже в полумраке комнаты — свет не зажигали из предосторожности — было видно, как побледнел Федько. Но голос его звучал твердо.