Алексей Василенко – АМУР, САХАЛИН, КАМЧАТКА (страница 5)

…Рушилась мечта. Рухнули надежды, планы, то, на что он в душе опирался, зажимая свою нетерпеливость: «терпи, терпи непонимание, нежелание, простую лень, рано или поздно эта полоса невезения кончится и тогда…». Что именно «тогда», Геннадий Иванович представлял себе плохо. Под давлением отказов, скрытых усмешек, неверия он и сам постепенно начинал чувствовать себя неудачником, которому недоступен взлёт в небо, которому остаётся лишь упрятать свои мечтания в дальний уголок сознания своего, быть не альбатросом, парящим над волнами, а курицей, которую искупали здесь же, у стенки в Военной гавани острова Котлин, на виду у недавно воздвигнутого здесь бронзового Петра Великого, уверенно стоящего с подзорной трубой и напряжённо глядящего в море.

Геннадий Иванович тогда вздохнул и уже в который раз прочёл на постаменте слова из указа царя-морехода: «Оборону флота и сего места держать до последней силы живота яко наиглавнейшее дело». Эх, сейчас бы сюда Петра Алексеевича! Уж ему-то он сумел бы объяснить…

Стоя возле дома военного коменданта крепости, капитан-лейтенант вдруг неожиданно догадался, в чём его ошибка. Он начал не с того конца! Прежде, по природной скромности, он полагал, что по лестнице нужно подниматься, начиная с нижней ступеньки. Получив одобрение, делать новый шаг. Когда он высказался в этом роде, встретив приятеля-однокашника, тот принял такие речи за шутку: славившийся своим умом и сообразительностью Гена-Архимед говорил явные глупости.

– Жизнь изменилась, Генаша, представления о чести и порядочности размываются. То, что было бы вчера обязательным, нормой, сегодня кажется просто смешным. Времена рыцарей давно прошли. Люди становятся практичнее и жёстче. И, кстати, равнодушнее. Кого ты хочешь заинтересовать своими проектами? У них одно на уме: выгодно это лично для них или нет. И уж в соответствии с ответом на этот главный вопрос будут к тебе относиться…

Невельской тогда задумался.

– Во многом ты, наверно, прав. Но знаешь, я всё-таки склонен считать, что мир без рыцарей существовать не может. Если есть неизведанные страны, земли, – кто должен первым отправиться туда? Рыцарь! Если есть на этом свете подлецы, кто должен выйти с ними на бой? А не останется на земле рыцарей, во что тогда превратится планета наша? Во всемирное царство подлости? Неужели выжиги, торгаши, взяточники, ростовщики-кровососы когда-нибудь станут главнее учёных, поэтов, учителей, врачей, толковых инженеров?

Неужели полицейский чин может стать важнее боевого офицера, защитника Отечества? Разве вся эта свора рвущихся к деньгам создаёт, находит, рождает что-то, кроме новых денег? Разве Бог – в наживе? Нет! Не может быть!

… И всё ж старый приятель заставил его поначалу задуматься, а вот в тот момент, в Кронштадте, Архимеду пришло в голову, что начинать нужно если не с самой вершины пирамиды, то уж во всяком случае – с верхних ступенек.

Один из лучших офицеров флота, каковым его считали в течение многих лет, мог рассчитывать хотя бы на то, что высокое начальство его выслушает. Пора было обращаться к Литке, Лутковскому, Врангелю, к Государю Великому Князю Константину. Пора было от каких-то планов переходить к реальным действиям.

И он начал действовать. Но когда он преодолел все трудности, когда он достиг своей цели и подарил, казалось, миру великое открытие, всё рушится снова… А он, Невельской, должен поверить в то, что оказались напрасными все усилия по ускорению строительства «Байкала», все многочисленные хождения по кабинетам, бесконечные часы на верфи и постоянное напряжение при мысли о том, что что-то будет сделано не так… Оказалось ненужным длительное плавание почти вокруг света… И из-за чего? Из-за инструкции, наброски к которой он показывал генерал-губернатору Муравьёву уже давно, при первых встречах с ним, когда тот ещё и не вступил в эту новую должность. Неужели эту инструкцию всё же не утвердили? Как же такое возможно? Тогда они с Николаем Николаевичем просчитали, вроде бы, всё, все возможные задержки и проволочки, и даже в таком случае пакет должен был успеть. Тем более, что Муравьёв заранее выделил для доставки самого своего доверенного адъютанта – Мишу Корсакова, тоже, кстати, костромича. И вот пакета нет. А без инструкции все действия команды «Байкала» и уж, конечно, командира транспорта любой желающий мог бы назвать незаконными, самовольными и даже преступными!

А время на исследования, с таким трудом сэкономленное и единственно возможное, утекало, как песок меж пальцев! И за пределами намеченного отрезка можно было обо всех своих планах и мечтах просто забыть…

Как рассказать о минуте, которая на всю жизнь останется в памяти тех, кто её пережил? Когда офицеры, собравшиеся, чтобы выслушать капитана, и ещё в Кронштадте примирившиеся с тем, что им придётся оставить мысли о неведомых землях, островах и проливах и тянуть однообразную лямку трудной, но заурядной работы по перевозке грузов из порта в порт, услышали то, что не ожидали услышать совсем:

– Товарищи мои! Пон-нимая всю тяжесть ответственности перед престолом и Отечеством за принятое решение, беру эту тяжесть н-на себя. Через два дня после окончания разгрузки, а я думаю, что она будет закончена 28 мая, если поможет вся команда, мы выйдем из Петропавловска и направимся на зюйд, зюйд-вест, чтобы попытаться выполнить намеченные задачи, о которых я не имею права пока говорить. Поэтому предлагаю каждому принять решение самостоятельно: выходить в море или сойти на берег. Прошу учесть, что без неких бумаг, которые я должен был, но не получил до сего момента, все наши действия в этом направлении могут считаться незаконными. Желающих сойти на берег прошу заявить об этом.

И как описать чувство гордости и благодарности в то мгновение, когда стало ясно, что ни один из соратников не дрогнул духом?

А разве возможно в несколько минут вложить бесконечную усталость от беспрерывной многочасовой работы, которую Невельской взвалил на себя и только на себя, не желая подставлять под возможный удар своих помощников. Три шлюпки бороздили Амурский лиман много дней, бесконечно вымеряя и вымеряя глубины лотами. У матросов, выкрикивавших цифры в саженях и футах уже охрипли голоса, глубина из раза в раз оставалась недостаточной даже для кораблей с небольшой осадкой. Песок, песок… Сначала банки да бары, потом – лайды да кошки. Чем ближе к устью, тем меньше оставалось шансов на более или менее широкий проход, фарватер.

Невельской беспрестанно задавал себе вопрос: неужели гигантская масса воды огромной реки так и не сумела пробить себе под водой ход, чтобы идти всё дальше и дальше в море, постепенно растворяясь в нём.

А как рассказать, да и нужно ли всем это рассказывать, что услышав, наконец, всё увеличивавшиеся цифры, он замер на корме, он боялся даже дышать, боясь спугнуть трепетную птицу удачи. Ещё и ещё, ещё и ещё промеры… На-ко-нец! После глубины, вполне достаточной для большого корабля, цифры поперечных промеров ещё долго оставались такими же, потом снова начали уменьшаться. Да, это было промытое могучим Амуром русло, вожделенный фарватер, которого не могли найти десятки, сотни мореплавателей. Найти его мог только не менее могучий ум, помноженный на силу воли и… упрямство, упорство, фанатизм – как ни назови, но без этого достичь победы очень трудно. А ведь немного позже был найден ещё один фарватер! И ни о том, ни о другом не знал ещё никто на свете! Ну, как передать это словами?!

Кто кроме тех, кто участвовал в этом деле, может по-настоящему почувствовать миг, когда он, капитан-лейтенант, сказал своему другу, старшему лейтенанту Казакевичу:

– Смотри, Пётр Васильевич. Вот глубины. Вот фарватер – я ручаюсь за точность. Проведёшь «Байкал»?

И в ответ – увидеть вспыхнувшие радостью глаза:

– Есть провести «Байкал» по фарватеру! Спасибо за честь, Геннадий Иванович!

А после этого – долгие минуты не истребимого никакой уверенностью опасения, что вот-вот корабль чиркнет килем по песчаному дну и увязнет на очередной лайде… И – бешеная радость после удачной проводки!

И если смысл работ, проведённых командиром в устье Амура, был понятен на «Байкале» далеко не каждому, то когда после этой изнурительной работы транспорт пошёл ещё южнее, к тому месту, где на всех морских картах всего мира значился перешеек, соединяющий Сахалин с материком и делающий его полуостровом, и там был найден хоть и относительно узкий, но достаточно глубокий пролив, то понятно стало всем: остров это, остров! Невельской специально собрал команду и очень подробно и убедительно объяснил, почему это открытие нужно держать в секрете:

– С помощью этого пролива, а мы назвали его Татарским, как прежде назывался залив, наши корабли смогут теперь ходить вдоль восточного берега материка, не огибая Сахалин. А в случае, если воевать придётся, то и укрываться от преследования превосходящим противником. В общем, чем дольше об этом проливе не узнают чужеземцы, тем лучше для России…

…Ну, как об этом рассказывать членам важной комиссии, людям, которые так далеки от всего этого?! И Невельской оперировал точными цифрами и фактами, говорил чёткими короткими фразами и даже не вглядывался в лица слушателей, чтобы понять, о чём они думают, как воспринимают его рассказ.