Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 64)

И несколькими абзацами ниже: «Любопытное совпадение: в 5-м году – поп предшествовал революции, ныне иеромонах. Будем надеяться, что в следующий раз эту роль станет играть архиерей».

Таким образом, парадоксально сбылись и предсказанное Толстым своему Илиодору отречение от Господа, и связь с революционерами, и заграница, и даже обращение к Государю, точнее к Государыне, которой Труфанов предлагал купить во избежание скандала свою пасквильную книгу, на что императрица ответила отказом. В 1917 году Труфанов вернулся в Россию, и после октябрьского переворота заявил о своей поддержке новой власти. «К октябрьской революции отношусь сочувственно, ибо после февральской революции остались помещики, купцы и фабриканты, которые пили народную кровь». После этого Труфанов попытался создать на царицынских землях коммуну «Вечного мира», объявлял себя «русским папой» и «патриархом», сотрудничал с ВЧК и в апреле 1921 года писал новому российскому «правителю»: «Глубокоуважаемый товарищ – брат Владимир Ильич!

С тех пор как я вышел из рядов попов-мракобесов, я в течение 9 лет мечтал о церковной революции. В нынешнем году (на Пасху) церковная революция началась в Царицыне. Народ, осуществляя свои державные права, избрал и поставил меня патриархом “Живой Христовой Церкви”. Но дело пошло не так, как я предполагал, ибо оно начато не так, как должно. Революция началась без санкции центральной Советской власти. Чтобы поправить дело и двинуть его по более правильному пути, я обращаюсь к Вам и кратко поясняю следующее: церковная революция имеет целью разрушить поповское царство, отнять у народных масс искаженное христианство и утвердить их религиозное сознание на основах истинного христианства или религии человечности. А все эти достижения церковной революции должны привести к одному: к примирению масс с коммунистическим устройством жизни.

Вести русскую массу к политической коммуне нужно через религиозную общину. Другим путем идти будет слишком болезненно.

Как Вы, Владимир Ильич, смотрите на это? Признаёте ли Вы какое-либо значение за церковной революцией в деле достижения русским народом идеалов социалистической революции? Если Вы интересуетесь затронутым вопросом, то не нужно ли будет приехать мне к Вам в Москву и лично побеседовать с Вами об этом, по моему мнению, весьма важном деле?

Прошу Вас ответить мне и написать мне краткое письмо о своем желании видеть меня и говорить со мной о церковной русской революции.

Остаюсь преданный Вам ваш брат-товарищ-гражданин Сергей Михайлович Труфанов (патриарх Илиодор)».

Религиозная община, искаженное христианство, разрушить поповское царство – все это выглядит зловещей пародией на толстовство, которым Илиодор-Труфанов увлекся, и в искаженном, дьявольском этом пересечении есть своя закономерность. Обезьянство и зловещая пародийность стали главными чертами утвердившегося в стране большевизма. Пародия на церковные службы, пародия на святых и их мощи. Пародия на Царство Божие на земле…

Однако есть вещи, которые подделать нельзя. Как бы ни были парадоксальным образом схожи жизненные пути двух жов – честолюбивого монаха-расстриги и усумнившегося несчастного толстовского инока, все ставит по местам смерть. Герой Льва Толстого, по замыслу автора, должен был взять на себя вину другого человека и принять казнь вместе с двумя разбойниками. А монах-расстрига, некогда Толстого проклинавший, а потом сравнивавший его со Христом и себя называвший русским папой и патриархом, в 1922 году покинул СССР и оказался в Берлине, а когда его европейская карьера не задалась, перебрался в Америку, где, по свидетельству М. Агурского, «обошел, наверное, все известные церкви и секты, не исключая ку-клукс-клана», написал несколько книг и работал, по разным данным, швейцаром в одной из нью-йоркских гостиниц или уборщиком в страховой компании. Известно также, что Труфанов обращался с письмом к владыке Феофану (Быстрову), некогда обучавшему его в петербургской Духовной академии: «Я сознаю мои непростительные грехи перед Святою Церковью и лично перед Вами и прошу, умоляю Ваше Высокопреосвященство помолиться обо мне, погибающем, чтобы принести Господу сокрушенное покаяние и избавиться от обольщения, в каком я находился».

Искренен он был или нет этот переменчивый человек, кто скажет? Впрочем, судя по всему, умер он не в лоне Православной церкви, а будучи баптистом. Произошло это в 1952 году.

Заметки о биографическом жанре

Первые книги в серии «ЖЗЛ» я прочитал, когда учился в школе. Это были биографии Сальвадора Альенде и Эрнесто Че Гевары, написанные неким И. Лаврецким. Я зачитывался ими как самым увлекательным романом на свете, и прошло много лет, прежде чем я узнал, что на самом деле Лаврецкий – псевдоним известного советского разведчика и историка Иосифа Григулевича, который однажды и сам станет героем этой серии в своем подлинном качестве. Хотя насколько подлинной может быть история жизни профессионального плута и авантюриста?

Главный урок в этом сюжете для меня в том, что верить нельзя никому и ничему, особенно если речь идет о литературе документальной. Биография есть, несомненно, самый фантастический жанр на свете и, чем замечательнее ее герой, тем выше процент фантастики. Великие люди не просто проживают свои жизни, они за редким исключением озабочены тем, как их судьбы отразятся в зеркалах будущего, и иногда кажется, что ради этого отражения иные из них живут не меньше, чем для своего настоящего. Они создают мемуары, ведут дневники, пишут письма, сочиняют автобиографическую прозу и на каждом шагу врут, сознательно или бессознательно, намеренно или нет, но искажают истинную картину, и в этом смысле идеальная биография должна стремиться к тому, чтобы эти наслоения бережно снять и увидеть… кочерыжку, ибо именно в этой лжи, в этих листьях и заключено обаяние и содержание любой судьбы. Жизнь художника есть миф, жизнь русского художника Серебряного века – миф в квадрате, жизнь того, кто попал в советское время, – в кубе, вопрос – что за этим мифом стоит. В любой биографии есть узловые места, контрапункты, ощутимые моменты артикуляции, на которых и стоит сосредотачиваться, чтобы попытаться понять своего героя.

Филолог Людмила Сараскина как-то заметила, что биография художника есть самое совершенное его произведение. В случае с ее героем, Солженицыным, – это, несомненно, так. А с Платоновым? А с Булгаковым? С Шаламовым? Солженицын – скорее исключение. Или даже не исключение, а счастливое меньшинство. Победитель. Большинство же русских писателей XX века победителями не назовешь, но их судьбы интересны не только сами по себе, но и как некое общее поле, где каждому достался свой надел.

Кто еще оказался «гением жизни»? Из моих героев – Пришвин, разумеется. В каком-то смысле Алексей Толстой, хотя у него была своя ахиллесова пята. Ну а кроме того – Пастернак, и, наверное, с некоторыми оговорками Ахматова. Но – не Цветаева, не Мандельштам, не Грин, не Есенин, не Клюев, не Маяковский, не Блок, даже не Шолохов. Тут проходит какая-то грань, что-то, определяемое не столько внешними обстоятельствами, сколько душевными качествами, характером, судьбой, вот почему эти вещи так важны.

Пришвину, например, повезло не с судьбой. Какое уж там везение – один Розанов, выгнавший его из гимназии, чего стоит. Или Гиппиус с Мережковским, не желавшие признавать его талант, как не признавали его ни Блок, ни Белый, ни тот же Розанов. Но в Пришвине счастливо сошлись черты характера и обстоятельства времени и места. Он поздно пришел в литературу, мыкался, искал себя, совершал нелепые поступки, громил публичный дом, отсидел год в тюрьме за революционную пропаганду, был мучительно робок с женщинами, пропадал на охоте, связался с сектантами, а потом как-то все это преобразилось, и все несчастья обернулись счастьем. Даром что ли он потом с полным основанием заметил, что счастье – это измерение жизни в ширину, а несчастье – в глубину. У него случилась практически идеальная жизнь. То самое жизнетворчество, которым грезили символисты, стрелялись, уводили друг у друга женщин, но по-настоящему прожил роман как жизнь тот, кого они и за писателя-то не считали. Так, за географа, охотника. А Пришвин был гением. Не литературы, а жизни, ну так это еще ценнее.

Разве что под конец бес честолюбия привязался – я иначе не могу себе объяснить всю эту историю с романом «Осударева дорога», посвященном строительству Беломорканала, которую писатель Олег Волков, проведший много лет в сталинских лагерях, назвал лакейской стряпней, а меж тем Пришвин душу в нее вложил. Однако не это в нем главное. Он, по собственному выражению, спасал сказку во времена разгрома и – спас.

В 1946 году он помог Платонову. От Пришвина зависело, дадут ли опальному автору «Семьи Иванова», только что изничтоженной критиком Ермиловым, возможность заниматься литературной обработкой народных сказок. У Пришвина могла быть на Платонова обида, потому что тот еще до войны написал очень жесткую рецензию на пришвинскую повесть «Неодетая весна». Пришвин был чрезвычайно обидчивым, и больше того – о Платонове он говорил, что этот человек «несомненно является врагом моей личности» – что правда! – однако тут то ли забыл об этом обстоятельстве, то ли не придал ему значения или же обиду превозмог, а только он написал краткий, но очень выразительный отзыв в пользу своего зоила. Платонова это не просто поддержало – спасло.