Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 66)

С Толстым все получилось наоборот. Он, скорее, хотел бы смыть с себя те помои, которыми его поливала интеллигенция. В конце 1980-х в «Огоньке» Коротича все зачитывались мемуарами Елагина. А если вспомнить бунинского «Третьего Толстого» – эту колдовскую смесь зависти, восхищения, презрения, нежности и любви. Но поразительная штука – весь алексей-толстовский корень – сплошь люди либеральных убеждений. Татьяна Толстая, Иван Толстой, Елена Толстая-Сегал. Вряд ли это случайность. Но какой мощный корень! Вот, если угодно, седьмое доказательство того, что он был действительно Толстым, а не Бостромом.

Биография Грина – готический роман. Его посвятили в писатели эсеры, когда поручили сбежавшему из армии совершить теракт. Он сперва согласился, а потом передумал. Но за грань жизни и смерти заглянул. В эти часы и родился писатель Грин.

Если Пришвин всю жизнь охотился за счастьем, то Грин столь же успешно – за несчастьем. Его жизнь трагична, но в этой трагедии невозможно обвинить ни царский, ни большевистский режим, хотя формально при первом Грин был посажен в тюрьму, а второй свел его в могилу. То есть не то чтобы напрямую свел, но ускорил разбег его жизни и приблизил ее финал. И вот мы говорим, что для писателя важнее – прижизненная слава или посмертное признание. Грин хлебнул и до и после столько, сколько не выпадало ни на чью долю. Страшна история преследования его несчастной вдовы, те дьявольские слухи, которые ходили о ней в советском Крыму в 1960-е годы, что она якобы бросила умирающего Грина, отвратителен запрет советских властей похоронить ее рядом с мужем. (Ее похоронили отдельно, а несколько времени спустя душеприказчики Нины Николаевны Грин ночью тайно вырыли гроб из могилы и похоронили ее рядом с мужем.)

Поразительна слава Грина в 1960-е годы, когда его феерию назвали едва ли не художественным приложением к Кодексу строителя коммунизма, а самого Александра Степановича торжественно приняли в юные пионеры. Но Грин, конечно, более интересен другим. Своими психологическими рассказами: «Приключения Гинча», «Крысолов», «Фанданго», «Серый автомобиль», «Словоохотливый домовой». Однако публика знает его главным образом по «Алым парусам», которые присвоила себе сеть дорогих продуктовых магазинов и ни копейки не подала музею в Феодосии и Старому Крыму.

В его рассуждениях о славе была трогательная мечта о Нобелевской премии. Он хотел ее получить, чтобы купить яхту и обойти на ней весь мир. Когда наконец-то будет изобретена машина времени и люди научатся управлять прошлым из будущего, так и будет сделано. Грину подарят яхту. В самом деле – почему Бальмонт мог побывать на Таити, Бунин мог путешествовать, а Грин – нет?

А вот кому точно помочь будет нельзя и кому биография не нужна – так это Платонову, вообще никак не озабоченному своей посмертной славой. Знал ли он, что он – самый гениальный русский писатель XX века? (А по моему убеждению, так и вовсе всей литературы прошлого столетия). Похоже, что нет. А вернее – об этом не задумывался, ему это не важно было. Он не думал о себе как о писателе всерьез, не собирал собственный архив, не размышлял о будущих читателях, не стремился за границу, не искал встреч со Сталиным, но был настолько задерган собственной жизнью, и прежде всего жизнью семейной, что на все остальное его не хватало. Письма Платонова к жене – документ поразительный. По ним видно, что вся его жизнь была войной на два фронта. Снаружи – Сталин и компания, внутри – Мария Александровна.

Она прожила всю жизнь бок о бок с гением (он, впрочем, не любил этого слова) и, кажется, так этого и не поняла. Поняла после. Впрочем, когда однажды я высказал эту мысль вслух на презентации книги платоновских писем, меня очень точно поправила Елена Шубина, напомнив слова Пастернака: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щеголеве и позднейшем пушкиноведении, и все было бы в порядке».

Меня всегда интересовало то, каким Платонов был человеком. Мемуаристы, коих, впрочем, не очень много – Андрей Платонович от писателей дистанцировался – рисуют взаимоисключающие портреты, от чеховского интеллигента в изображении Гумилевского до хулигана в мемуарах Липкина. Но Липкину я верю больше. Липкину, Даниилу Данину – у них Платонов колючий, резкий, злой. Таким и был. И отсюда его любимая героиня – Москва Честнова. Но это не есенинское хулиганство напоказ, а какое-то другое. Страсть к катастрофам, пожарам, землетрясениям. От самых первых рассказов до последней пьесы – он прожил жизнь с предчувствием беды. Все знают и цитируют его хрестоматийное: «мои идеалы однообразны и постоянны». Но разве это так? В молодости природу ненавидел, а потом нежно полюбил.

Считается, что главное у Платонова – язык. Да, язык, конечно, но этот язык не надо абсолютизировать и все к нему сводить, тем более что и язык у него развивался. Одно дело «Котлован», другое – рассказы второй половины 1930-х годов, третье – военная проза (пока еще просто неоцененная и толком непрочитанная).

Платонов поразителен своим диапазоном, столкновением смыслов, сочетанием верха и низа, духовного и физиологического. Его последователи пытались ухватиться за что-то одно, в итоге получалось уродство, а взять сразу все ни одному человеку не по силам.

И потом, конечно, тема – Платонов и Сталин. Понятно, что у каждого писателя был тогда свой сюжет. У Булгакова, у Горького, у Замятина, у Ахматовой, у Бабеля, у Мандельштама – список бесконечный. Но платоновский случай особенный. В «Записных книжках», в «Джане», в пьесах 1930-х годов Сталин встречается очень часто, но практически никто из платоноведов не попытался эту тему осмыслить как самостоятельную. Пишут о самых разных вещах, замечательно, убедительно, тонко, но вот этого ключевого сюжета избегают. И наши, и западные, и левые, и правые.

Попытался Бенедикт Сарнов, но лучше бы этого не делал: повторил фантазии покойного Льва Разгона про сына Платонова, Платона, Тошу, который якобы был завербованным агентом НКВД. Зачем такая чушь? Причем, что характерно, демократичная «Литгазета», опубликовавшая в 1994 году «сокровенный» мемуар Разгона, не удосужилась напечатать опровержение дочери Андрея Платонова Марии Андреевны, хотя Разгон утверждал, что берег свое «воспоминание», пока живы ближайшие родственники. Не дождался. Выстрелил. Потому что эффектно. Вообще это поразительная штука, всеобщий зуд – подгонять факты под концепцию. Даже самую благородную – например, припрячь подлеца Сталина.

Платонова, конечно, подкосила история с арестом сына. И как не увлечься версией о дьявольской изощренной мести со стороны Сталина? Но нет ни единого доказательства того, что за арестом сына стоит Сталин. Скорее уж за освобождением.

Впрочем, кто именно помог Тошу освободить – загадка. Самая распространенная версия – Шолохов. Но доказательств никаких нет. Зато есть недавно опубликованное письмо группы советских писателей в поддержку Платонова, тех, кого он, в общем-то, презирал.

В биографии Платонова вообще множество темных пятен. Платонова не просто могли, а обязаны были посадить. Летом 1931 года в Воронеже состоялся суд над вредителями-мелиораторами, которые все как один показали на следствии, что были вовлечены в преступную деятельность бывшим губернским мелиоратором А. П. Платоновым. В это же самое время в Москве писателя Андрея Платонова пинали все кому не лень за хронику «Впрок». Казалось бы, объединить два вредительства – мелиоративное и литературное в одно – такое дело состряпать можно было бы! Ан, нет, не сработало.

Другой сюжет. В 1939-м в компании из трех человек говорили о Сталине. Кто-то стукнул. Двоих расстреляли, третьего – Платонова – даже не тронули. Ограничились тем, что взяли объяснение. И поразительно, что это дело вел тот же следователь, который через полгода займется освобождением его сына Платона – некий младший лейтенант НКВД Кутырев.

У меня одна гипотеза – Бог спас. Но спас посредством какого-то человека, тайного покровителя, Евграфа Живаго, который отдавал Кутыреву или его начальникам приказы Платонову помогать. Кто это был, не знаю, но человек этот был.

Это можно выяснить, если будут открыты архивы Лубянки, но, похоже, приоткрывшаяся в 1990-е годы форточка сегодня надежно захлопнута. Кое-что успел найти и опубликовать Виталий Шенталинский, честь ему и хвала, и все кануло.

Конечно, Платонову знали цену. Тот же Шкловский знал. Фадеев, Шолохов, Гроссман, Симонов, Сурков. Знал цену и шахматный композитор Абрам Гурвич и еще один интеллектуал эпохи – Борис Костелянец, впоследствии известный теоретик драмы, а тогда, как и Гурвич, платоновский погромщик. Но ведь действительно, скажи им тогда, что пройдет время, и они будут нам интересны постольку, поскольку имели отношение к Платонову, они бы не поверили. Впрочем, это время еще не пришло. Платонов – пока впереди.

А «Котлован»? С «Котлованом» вообще особый случай. Большинство читателей знают эту вещь либо по самиздату, либо по новомирской публикации 1987 года и изданиям 1990-х годов, а между тем, подлинный, неискаженный «Котлован» был впервые опубликован только в 2000-м в Питере в академическом малотиражном издании, и мало кто к нему обращался. Расхождения колоссальные, так что в сущности широкой публике «Котлован» неизвестен. И ведь резали «Котлован» не охранители какие-нибудь, а благонамеренные редакторы причесывали, готовя к публикации. Сталина Лениным заменяли, убирали неудобные места – платоновское ерничество, физиологизм.