Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 63)

«Государю императору, во внимание к мольбам народа, благоугодно было 1 апреля разрешить иеромонаху Илиодору в Царицын из Новосиля. Митрополит Антоний».

«Распутин же был виноват в ошельмовании Св. Синода и премьера 1 апреля. Он хлыст и участвует в радениях, как братцы и иоанниты», – словно крик души вырвалось у другого Антония, архиепископа Волынского, и здесь очень четко расставлены акценты: на одной стороне Распутин с Илиодором, на другой – ошельмованные, униженные премьер-министр и Святейший Синод.

Василий Шульгин позднее писал о том, что Илиодор нагло и долго «тряс государя императора за шиворот», – к несчастью, все обстояло еще хуже. За шиворот Илиодор тряс Столыпина, Государь же был иеромонахом до известной степени очарован. Во дворце Илиодора зачислили в друзей монархии и заступничество за него местного населения и частью клира приняли за глас Божий. И поражение потерпел не один Столыпин. Не менее пострадавшим оказался в этой ситуации и Святейший Синод: «Вашему Величеству известно, что я глубоко чувствую синодальную и церковную нашу разруху и сознаю необходимость приставить к этому человека сильной воли и сильного духа, – обращался русский премьер в письме к Государю 26 февраля 1911 года, то есть в самый разгар истории с Илиодором. – Поэтому всякую перемену в эту сторону я считал бы благом для России. Но большою бедою было бы, если бы перемены в столь важной области, как церковная, общество связывало бы с политикой или партийностью <…>.

Я считаю направление проповедей Илиодора последствием слабости Синода и Церкви и доказательством отсутствия церковной дисциплины. Но при наличии факта, факта возвеличивания себя монахом превыше царя, поставления себя вне и выше государства, возмущения народа против властей, суда и собственности, я первый нашел, что, если правительство не остановит этого явления, то это будет проявлением того, что в России опаснее всего – проявлением слабости.

Поэтому я, Ваше Величество, неоднократно заявлял, что за действия по отношению к Илиодору, в период его открытого возмущения против Синода и даже Вашей царской воли, ответственен исключительно я. <…> Если теперь вся видимость обстоятельств (хотя по существу это и не так) сложится таким образом, как будто С. М. Лукьянов оставлен за Илиодора, то совесть моя будет меня мучить, что я не отстоял перед Вашим Величеством. Для государственного человека нет большего проступка, чем малодушие».

Это замечательное письмо можно считать своего рода символом веры государственного человека, в нем сказался весь Столыпин с готовностью взять на себя полноту ответственности, здесь открыто столкнулись не просто разные силы, но низость и благородство, тщеславие и забота о государстве, хаос и порядок, зло и добро, но в Царском Селе слова русского премьера, к несчастью, не были услышаны. Пренебрегший мнением Синода касательно нарушившего обет послушания монаха и мнением Столыпина касательно смены обер-прокурора, чья отставка в мае того же 1911 года была воспринята в обществе как наказание за противодействие Илиодору, Государь совершил одну из самых крупных ошибок своего царствования. Проповедник с красивым женственным лицом оказался таким же «учителем», как эсеры или большевики. Он, сжигавший чучело революции, в итоге этому чучелу послужил вернее многих, и вся его дальнейшая судьба – тому свидетельство. В Синоде, таком-сяком, бюрократическом, чиновничьем, раздираемом противоречиями, подневольном, либеральном, казенном – это увидели, в царском дворце – нет. Отмена Государем решения Синода и оставление в Царицыне Илиодора по воле императора и вынужденное согласие с этим решением митрополита Антония – а казалось бы, какая мелочь! – имело как для монархии, так и для Церкви самые трагические последствия. Распутин с Илиодором, эти два еще не самых великих в 1911 году исторических деятеля, два тогда еще почти частных лица, расшатывали и без того не слишком сильное доверие между Государем и Синодом (а заодно между Государем и Столыпиным, который также не мог не воспринимать отмену своего решения как проявление личного к нему недоверия).

Выразить свое отношение к графу Толстому Синод смог, а к открыто нарушившему церковную дисциплину иеромонаху Илиодору, «честолюбивому безобразнику», как охарактеризовал его Антоний Волынский, – нет. Этот перекос в церковной и государственной жизни Столыпин понимал едва ли не глубже всех. А. И. Гучков, к которому как угодно можно относиться и кем угодно называть, был, по существу, прав, когда в своих беседах с историком Н. А. Базили рассказывал: «В мои последние встречи со Столыпиным за несколько дней до его убийства, на Елагином острове он мне говорил с глубокой грустью о том, как такие явления расшатывают и дискредитируют, во-первых, местную правительственную власть, а затем эта тень падает и на верховную власть <…> С горечью говорил он о том, как в эпизоде борьбы Илиодора с саратовским губернатором Илиодор одержал верх и как престиж власти в губернии потерпел урон. Такие ноты были очень большой редкостью в беседах с П. А. Чувствовалась такая безнадежность в его тоне, что, видимо, он уже решил, что уйдет от власти».

«Не могу понять того ослепления, при котором вы можете продолжать вашу ужасную деятельность – деятельность, угрожающую вашему материальному благу (потому что вас каждую минуту хотят и могут убить)», – писал Толстой Столыпину еще в 1909-м. Год спустя Россия потеряла Толстого, еще через год – Столыпина, а Илиодор меж тем шел по стопам, предсказанным ему все тем же Львом Николаевичем. В конце 1911 года из-за своего непомерного честолюбия он поссорился с Распутиным, в 1912-м власти наконец-то взялись за него всерьез и назначили его во Флорищеву пустынь – монастырь, известный своим очень строгим уставом, где он сразу же заявил о своем желании снять с себя сан и отказаться от монашеских обетов.

В марте 1912 года с Илиодором встретился писатель Степан Семенович Кондурушкин, сообщивший Максиму Горькому, еще одному важному действующему лицу во всей этой истории: «Недавно я, списавшись с Илиодором, ездил по его приглашению во Флорищеву пустынь. Пробыл там у него три дня. Хотелось мне хорошенько с ним ознакомиться. Показался он мне человеком искренним и страстным в своей искренности. Многое сумбурное и дурное, что он делал, стало мне психологически, я бы даже сказал общественно, более понятным, ибо Илиодор символичен для настоящей русской жизни в известном, конечно, отношении <…> он теперь в состоянии некоторого душевного перелома».

В конце ноября 1912 года перелом совершился окончательно, и в Синоде было получено написанное кровью послание: «Я же отрекаюсь от вашего Бога. Отрекаюсь от вашей веры. Отрекаюсь от вашей Церкви. Отрекаюсь от вас как от архиереев…»

В Дивеевском монастыре существует предание о блаженной Паше Саровской: «Как-то приехал к ней иеромонах Илиодор (Сергей Труфанов) из Царицына. Он пришел с крестным ходом, было много народа. Прасковья Ивановна его приняла, посадила, потом сняла с него клобук, крест, сняла с него все ордена и отличия – все это положила в свой сундучок и заперла, а ключ повесила к поясу. Потом велела принести ящик, туда положила лук, полила и сказала: “Лук, расти высокий…” – а сама легла спать. Он сидел, как развенчанный. Ему надо всенощную начинать, а он встать не может. Хорошо еще, что она ключи к поясу привязала, а спала на другом боку, так что ключи отвязали, достали все и ему отдали. Прошло несколько лет – и он снял с себя священнический сан и отказался от иноческих обетов».

В декабре 1912-го расстрига Сергей Труфанов вернулся в родную деревню, где женился и… повесил на стену портрет Льва Толстого, публично покаявшись: «Прости меня, священный прах великого, равного Христу, Старца, великолепного и блистательного Льва, без меры я издевался над тобой… тайный разум мой соглашался с тобой почти во всем твоем вероучении, но явно разум, наполненный учителями смесью из истины и лжи, восставал на тебя и вынуждал меня бить тебя».

Едва ли можно представить более горькую историческую насмешку, чем это «шутовское покаяние».

Однако на этом приключения монаха-расстриги не закончились. В 1914 году причастный к покушению на Распутина Илиодор бежал в Норвегию, где вернулся на литературную стезю и принялся писать свой знаменитый антираспутинский, а главным образом антимонархический памфлет под названием «Святой черт», в чем ему очень помогал устроивший его побег Алексей Максимович Горький, еще ранее давший отмашку Кондурушкину: «Дорогой Семен Степанович!

Мне кажется, – более того – я уверен, что книга Илиодора о Распутине была бы весьма своевременна, необходима, что она может принести многим людям несомненную пользу.

И я очень настаивал бы, – будучи на вашем месте, – чтоб Илиодор написал эту книгу. Устроить ее за границей я берусь.

Действуйте-ко! Право же, это очень хорошо!»

«Думаю, что в близком будущем к вам быть может явиться некий россиянин, довольно интересный парень, обладающий еще более интересными документами, – писал тот же Горький Амфитеатрову 29 июля 1914 года. – Было бы весьма чудесно, если бы вы помогли ему разобраться в хаосе его души и во всем, что он знает».