Алексей Варламов – Ева и Мясоедов (страница 62)
Он, православный инок, засомневался в таинстве евхаристии: «И вдруг, о ужас, он совершенно неожиданно, ничем не подготовленный, почувствовал, что то, что он будет совершать, не поможет, не может помочь ему. Он вспомнил, как в прежнее время совершение этого таинства, когда он причащался у старца, возвышало его, и как теперь, когда он сам совершал его, как он был равнодушен – да, совершенно равнодушен – к этому.
– “Да ведь я сам причащусь, соединюсь с ним. Да кабы духом соединиться. А ведь это одна внешность…” И ужас охватил его. Он усумнился. И, усумнившись, понял, что в этом деле не было середины: или это точно великое таинство, или это – ужасный, отвратительный обман».
Это произведение, которому писатель придавал такое большое значение, весьма характерно для религиозных взглядов позднего Толстого, но возникает вопрос: почему автор дал своему герою имя Илиодор? Интересно это потому, что как раз в эти годы в России необыкновенной популярностью пользовался некий иеромонах Илиодор (в миру Сергей Михайлович Труфанов), уроженец Дона, выпускник санкт-петербургской Духовной академии, который с одинаковым усердием громил и самого Льва Толстого и Петра Столыпина, собирая на свои проповеди тысячи людей.
«Этот удивительный человек, почти юноша, с нежным, красивым, женственным лицом, но с могучей волей, где бы он ни появился, сразу привлекает к себе толпы народные, – писал о нем “Почаевский листок”. – Его страстные, вдохновенные речи о Боге, о любви к царю и отечеству производят на массы глубокое впечатление и возжигают в них жажду подвига».
Подвиги Илиодора заключались в том, что у себя в монастыре он вывесил портрет Толстого для всеобщего в прямом смысле этого слова оплевывания: паломники, проходя мимо портрета, в него плевали, а сам Илиодор говорил: «Главным врагом Церкви православной и всего русского народа является великий яснополянский безбожник и развратитель, окаянный граф Лев Толстой». И вся эта ситуация несколько напоминает, а точнее иллюстрирует строки из толстовского «Ответа на определение Синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма».
«Оно есть, – писал Толстой об определении Синода, – наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и высказываемые в получаемых мною письмах. “Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака… анафема ты, старый черт… проклят будь”, – пишет один. Другой делает упреки правительству за то, что я не заключен еще в монастырь, и наполняет письмо ругательствами <…> 25 февраля, когда было опубликовано постановление, я, проходя по площади, слышал обращенные ко мне слова: “Вот дьявол в образе человека”, и если бы толпа была иначе составлена, очень может быть, что меня избили бы…»
Именно к таким, переполненным ненавистью людям принадлежал Илиодор, и относительно толпы Толстой был также совершенно прав.
«Я видел слезы у старых жандармов, казаков, городовых и других далеко не слезливых людей, – писал полицейский чиновник в донесении, ныне хранящемся в Волгоградском областном архиве. – Эта тысячная рыдающая толпа, готовая за своего пастыря о. Илиодора идти, что называется в огонь и в воду, положить голову на рельсы, заморить себя голодом, производит крайне жуткое, необъяснимое впечатление… От такой ненормальной толпы народа можно ждать всяких неожиданностей».
Однако трагический парадокс этой ситуации заключается в том, что Синод и сам страдал от лиц, чьи действия в какой-то мере были спровоцированы его постановлением в связи с Толстым. И, прежде всего, от иеромонаха Илиодора.
Отношения сего несмиренного инока с духовными и светскими властями Российской империи складывались столь же неровно, сколь и с графом Толстым, хотя и в совершенно ином ключе. Еще в 1907 году Синод запретил Илиодору литературную (!) деятельность, но Илиодор не подчинился этому решению. С 1908 года неистовый монах жил в Царицыне, где обличал всех подряд: евреев, революционеров и писателей-декадентов, жег гидру революции, а заодно нападал на премьер-министра Столыпина, обвиняя его в покровительстве масонам и призывая сечь по средам и пятницам, дабы вышибить масонский дух. В 1909 году его пробовали запретить в служении, но Илиодор назвал постановление Синода «беззаконным и безблагодатным», и, таким образом, сложилась совершенно парадоксальная, едва ли не абсурдная ситуация, демонстрирующая драматизм и невероятную степень напряженности общественной жизни, доходящей до разрыва, столь характерной для России начала века. Лев Толстой, критикующий Столыпина за политику подавления революционного движения и смертные казни, Илиодор, поносящий Столыпина за потворство революции; Толстой, критикующий Синод, и Илиодор, делающий то же самое. И хотя критикивали они с разных сторон и по разным причинам, и хотя совершенно очевидно, что личности Толстого и иеромонаха Илиодора несоизмеримы, в глазах тогдашней публики по степени популярности, пусть не во всей России, но хотя бы в том же Царицыне, Илиодор мог с Толстым поспорить, и все это приводило к одному – к расшатыванию государственных устоев. И во всем была страшная безвыходность. Синод не мог поступить иначе: уже хотя бы тем фактом, что Толстой отрицал таинство евхаристии и объявлял его колдовством, он ставил себя вне Церкви. Толстой, у которого были свои убеждения, поступал тем единственным способом, который находил для себя возможным, Столыпин, который изо всех сил пытался удержать страну, объявив войну террористам, действовал в рамках закона, вызывая критику со стороны наиболее радикальных правых элементов. Смутное время, в которое Россия погрузилась, приводило к тому, что люди и их роли катастрофически не совпадали, и именно на этом фоне и появлялись столь зловещие фигуры, как царицынский иеромонах, выступавшие поборниками монархии и православия и оказавшиеся самыми страшными их врагами. И как показал дальнейший ход исторических событий, куда более страшными, чем граф Лев Николаевич Толстой, против которого так решительно выступил Святейший Синод.
Но вот вопрос: намеренно или случайно назвал Толстой своего героя Илиодором и знал ли он что-либо о реальном иеромонахе Илиодоре, его поносившем? На первый взгляд, это не более чем совпадение. Имя Илиодора ни в дневнике, ни в переписке Толстого не встречается, герой толстовского рассказа, пожилой и кроткий, совестливый князь Иван Тверской, не имеет ничего общего с честолюбивым, гордым царицынским миссионером, однако обращает на себя внимание одна вещь.
Рассказ Толстого оканчивается выписками из дневника главного героя: «15 сент. 1902 г. Да, все кончено. Нет выхода, нет спасения. Главное, нет бога – того Бога, которому я служил, которому отдал свою жизнь, которого умолял открыться мне, который мог бы слышать меня. Нет и нет его».
А дальше следуют наброски, из которых выясняется, что Толстой планировал провести своего протагониста через сомнения и хождения в народ, к революционерам, а далее за границу, а далее к Государю.
Рассказ, повторим, закончен не был, в ноябре 1910 года Толстого не стало, а вот жизненный путь иеромонаха Илиодора удивительным образом пересекся в некоторых пунктах с тем планом, который начертал своему персонажу Лев Николаевич Толстой. Писатель как будто нечто предугадал или напророчил тому, кто объявил себя его врагом.
Зимой 1911 года, когда активность Илиодора переполнила чашу терпения царицынских властей и Святейшего Синода, иеромонаха решено было перевести из Царицына на должность настоятеля Новосильского Свято-Духова монастыря Тульской епархии. В феврале 1911-го в официальном органе Синода журнале «Русский инок» появилось сообщение о том, что приказом № 450 от 20 января 1911 года «иеромонах Царицынского Свято-Духовского монастырского подворья Илиодор назначен настоятелем Новосильского Свято-Духовского монастыря, Тульской епархии». 31 марта Синод постановил уволить Илиодора от должности настоятеля Новосильского Свято-Духова монастыря и за самовольный отъезд назначить двухмесячную епитимию «в пределах таврической епархии».
Однако на следующий день после отказа Илиодора покинуть Царицын и ввиду неизбежности полицейской акции Государь наложил резолюцию: «Иеромонаха Илиодора, во внимание к мольбам народа, оставить в Царицыне, относительно же наложения епитимий предоставляю иметь суждение Св. Синоду».
Существует также текст телеграммы, подписанной императором: «Разрешаю иеромонаху Илиодору возвратиться в Царицын на испытание в последний раз. Николай».
Здесь была одна очень существенная причина: за спиной у Илиодора стоял набирающий силу крестьянин села Покровского Тобольской губернии Григорий Распутин-Новый. Именно ему был обязан Илиодор своей непотомляемостью.
2 апреля вышло определение Святейшего Синода за номером 41, которое постановило «освободить иеромонаха Илиодора от должности настоятеля Новосильского Свято-Духова монастыря, Тульской епархии, за переводом его в распоряжение преосвященного Саратовского». Еще через день, 3 апреля, вышло распоряжение митрополита Антония (Вадковского) со ссылкой на волю Государя с дозволением Илиодору вернуться, а точнее остаться в Царицыне.