Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 68)

Солдаты никогда не думают о «будущем», по словам Ларрея. ‹…› Это и губит солдат, как было в горящей Москве 1812 ч. Но это делает из них образцовых исполнителей приказов и заданий в руках руководящего штаба. То, что делало в этих солдатах чудеса под Аустерлицем и Бородиным, губило их в Москве. Солдаты – это короткие рефлексы, превосходно выработанные для своих местных маленьких заданий. В своей совершенной слепоте и близорукости эти механизмы незаменимы. Крайняя дифференциация, совершенство адекватного действия, исключительная точность срочной работы при условии, что высшая нервная система, сторожевые рецепции и предвосхищения на расстоянии тоже хорошо исполняют свое дело своевременного применения всего этого сложного целого в текущих условиях жизни! Но если штаб растерялся, то самое, что так незаменимо служило победе, будет служить скорейшей погибели.

Как это и почему совсем простой русский человек прежних времен бывал так доволен, приехав в Питер и наблюдая тогдашние особенности жизни в нем, столь далекие и, по существу, не сочувственные к тому, как и чем привык существовать деревенский простец? Ведь этот приезжий простец ухитрялся наблюдать с удовольствием и даже своего рода гордостью изысканные гастрономические товары, вывозимые из Парижа, превосходных коней в удивительных упряжках, удивительных и гордых швейцаров в поразительных мундирах с гербами и т. д. И все это только от того, что любо бывало приезжему простецу побывать около счастливого существования, около людей, удовольствованных всем, чего им хочется! Милое наивное удовольствие за удовольствие других и удовольствованием других! И этакое состояние было доступно, конечно, лишь по существу щедрому человеку, который сам-то не дрожит для себя за каждую семитку, – простецу, органически чуждому каких-либо элементов зависти и искательства для себя своего…

Радовался на счастливых людей, с приветом относился к заведенному механизму жизни, в котором все так заведено, что так уж кругом идет счастливый обиход сытых и беззаботных «господ». А сам-то оставался свободен ото всех этих «фараонитских мяс», дорожил своею свободой и всегда оставлял за собою открытий путь к тому, чтобы уйти от всего этого и идти вперед к тому, что остается всегда впереди, к почести вышнего звания! Можно сказать, весь секрет нашего простеца с точки зрения питерских эпикурейцев и был в том, что, радуясь на их обиход, сам-то простец отнюдь не хотел для себя этого обихода и даже почел бы его для себя делом неподходящим, недостойным и неприличным! Однако эпикурейская стихия не могла оставаться без заразительных последствий. И вот постепенно начинались отравления – сначала на лакеев, швейцаров, дворовых, а потом все далее!..

Это своеобразное, благоволящее и глубочайше-терпимое отношение к «господам» без сколько-нибудь серьезной критики их быта и существа получило довольно выпуклое выражение в том, что наше купечество, промышленное крестьянство и вообще народ ничуть не обиделся и даже не заметил несообразности, когда прелестный кавалер Александр I заявлял о своей обиде и своей решимости по поводу нашествия Наполеона, что он, галантный кавалер, со своей стороны «скорее отрастит бороду и наденет длинную мужицкую одежду, чем помирится с примирением с завоевателем». Народу, считавшему делом приличия и благочестивого предания – бороду и длинную одежду, говорить в лицо, что уж лучше уподобиться всему этому и пожертвовать скоблеными щеками и белыми портками господского обихода, только бы не подчиниться врагу, – это было бы делом невозможным, если бы не было уже тогда совершенного расхождения между народом и «господишками», им же «закон не писан».

Все дифференцирующееся, множащееся и, однако, не теряющее единства, – значит сохраняющее это единство во множестве через гармонию, – вот организм в своей истории развития, пока она ему удается без нарушения, без изъяна, без преступления, без измены дорогому и доброму! Знамя-то, влекущее за собою, остается все-таки всегда впереди, не отягченное и не связанное разваливающимся множеством своих произведений!

Организм – оркестр из множества инструментов. Гораздо вероятнее в термодинамическом смысле состояние какофонии этого многоинструментального множества, когда каждый участник будет издавать звук своего инструмента по-своему! В этом смысле болезнь и дисгармония – состояния более понятные и вероятные, чем здоровье, т. е. физиологическая координация всего многообразного множества в гармоническую деятельность.

У меня был повод сказать, что нет такой человеческой деятельности, которая по истечении известного времени не сложилась бы в традицию, в быт. И я оттенял, что тут нет ничего худого, а есть немало хорошего. Прежде всего традиция дает систему, организованный покой, возможность идти в своих делах далее. Образование прочного быта всегда обещало в истории начала больших достижений. Европейские культуры Нидерландов, Швейцарии, Англии, Швеции, Германии – это прочные культуры быта, на которых так мощно расцветала европейская индустрия и европейский город, европейский капитал. Но тут же и сейчас мы вспоминаем, что организация покоя несет за собою и все порочные начатки человечества: притеснение, отбор фешенебельного общества, начала эксплуатации, разврат и нищету.

Диалектические зависимости в жизни общественного сознания. С известного момента более или менее все начинают чувствовать назревающий вывод из сложившейся обстановки. Вывод этот, может быть, зреет очень долго и давно в совершенном молчании; о нем, может быть, никто не говорит и даже замалчивает его, когда он готов сорваться с языка; но он предопределен обстоятельствами прошедшими и проходящими.

И это чрезвычайно типичное положение, когда против воли людей и сплошь и рядом вопреки пожеланиям и ожиданиям отдельных лиц – участников процесса, и очень многих, доминирует вывод из событий с его внутренней логикой, приходит очередной, кое-кем предвиденный, для преобладающих участников совершенно неожиданный и нежеланный, но необходимый из прошлого процесс.

«След» в смысле начавшегося частичного ускорения в системе реакций, но еще не успевшего охватить всю систему, сталкивается с сопротивлением тех областей, где скорости пребывают еще урегулированными на прежние темпы. Такой след является условием того, что последующие ускорители-стимулы поведут к усвоению ритма, т. е. к новой слаженности всей системы на новых скоростях действия…

Сами не знают, что делают. Что делают они сейчас, откроется потом, может быть долгое время спустя, так что и сами деятели нынешнего момента с удивлением и изумлением поймут тогда впервые смысл нынешних своих поступков.

Принципиально беспринципные люди говорят, что новейшее учение X «еще более прогрессивно», чем предыдущее и считавшееся новым учение у, так как оно пришло уже после него и, стало быть, оно новейшее! Такие сложились воззрения в наши дни!

Предание преподается не в словах, не в понятиях, не в «учении», но в образе поведения, в практике и в действии с тем, чтобы доведенное до конца и до выводов это поведение, действие и быт, сами собой, как свой вывод, дали такое восприятие жизни и мира, из которого учение придет в свое время в качестве воспитанного опита.

Культура тщеславия, самоутверждения и жадного искания «счастия», – типичные черты индивидуалистической европейской культуры! «Глумящееся ведение» (Исаак Сирин) – типичный плод этой культуры, вытекающей из глумящегося уклада жизни, из забавляющегося существования, желающего знать везде лишь игрушки вместо страшного. Горе последнее там, где даже из церковного быта делали забаву, из святых икон, ради которых и пред которыми умирали люди, делали праздные коллекции! Это говорит о том, что Содома укрепилась и заматерела так, что излечить ее может только огненный суд истории.

Одно дело агностицизм, как гордое утверждение, что некоторые стороны бытия я не только не знаю, но и не обязан знать, а потому и не могу знать, и могу не знать. В конце концов это все тоже тайное самоутверждение и самооправдание, а вместе желание изолировать себя от обязательств со стороны бытия, мира и среды!

Другое совсем дело признаваться и ощущать фактическое неведение не только сущности бытия, но и всего завтрашнего дня, своего собственного нутра и того, к чему меня повел сегодняшний день и то, что я сделал в нем! По представлению Пролога неведение рядом с забвением и нерассуждением есть знак греха и страсти. Вместе с тем гордыня всезнайства считается признаком забвения!

Быт и уклад жизни предопределяет далее и миросозерцание, и степень восприимчивости к событиям, к духовному опыту, а значит, и способность держаться в предании правды. Быт и застилает глаза, он же и обостряет их чуткость. «Ренессанс» хлопотал прежде всего о том, чтобы возвратиться к духовной беспечности, о праве на нечувствие. «Здоровое легкомыслие древних», – вот что хотелось.

Именно потому, что ты стал ко мне близко, оттого я тебя и унижаю и третирую, как ничтожество. Вот установка рабского состояния человека. Понятно, что при такой установке христианская дорога жизни оказывается закрытой и не может быть понятной для человека, поскольку раб ждет в Божестве порабощающего, все уничтожающего, безапелляционного величия вроде Александра Македонского и того, чему сей македонянин поклонялся в своем абсолютизме. Раб говорит и думает про себя: за Божество я могу и буду признавать то, что уничижает и уничтожает меня!