Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 67)
Я должен сказать, что и в университете я не мог найти настоящих единомышленников, настоящего, теплого сочувствия моей личной научной работе. Этому способствовал, конечно, «дух времени», стоящий очень далеко от
Проект реальности может казаться простым фантазмом, – так много в нем явно человеческого и, вместе, так далек он от обыденного течения вещей. Но тогда важно то, кому этот проект принадлежит, кто его выносил своею жизнью и кого он впервые посетил! В этом случае дело пойдет о том, способны ли мы вдохновиться в своей близорукости дальнозоркому проекту более далеко, более отчетливо и более мучительно видящего человека. Многое, многое сбылось несбыточного для обыденной близорукости. А то, что воочию осуществилось, сбылось, тем самым становится «вероятным». Поэзия, противопоставленная поэзии. Достаточно ценный в наших глазах проект предстоящего завладевает нами и нашими действиями постольку, поскольку он представляется поэтически законченным, красивым, важным, привлекательным, добрым.
В дальнейшем проект оценивается постольку, поскольку результат движения под его знамением оказывается в самом деле благоприятным, отвечающим ожиданиям. В этом случае мы говорим, что наша проективная (предположительная) оценка действительности была правильною, отвечала действительности на самом деле.
Бывает, однако, что действительность не отвечает проекту. Тогда бывает конфликт. Поднимается колебание, – чему отдать предпочтение: проекту или реальности в ее несогласии и грубости?
Ознакомление с реальностью приводит, впрочем, к ее освоению, к построению опять нового проекта.
Тогда начинается дело о противопоставлении двух более или менее законченных, двух более или менее поэтических проектов реальности. Оба закончены, оба красивы, оба представляются добрыми! Идет переоценка и борьба.
Проект реальности самый красивый, самый полный хорош там и тогда, когда он воплощен, «совпал с действительностью», осуществился, когда он в теле, когда реальность и бытие его оправдали, – когда поэзия человека и поэзия мира совпали, соединились, пришли к общему совету.
Одна из удивляющих нас сторон жизни в том, что и самые потрясающие нас события оказываются вплетенными в пестроту самих мелочных и обыденных деталей обихода, которые в своей пестроте кажутся совсем такими же и сейчас, как были десятки и сотни лет тому назад! Здесь тоже физиологическое сопоставление, с которым приходится считаться при конфликтах долга и позыва, обязанности и желания: с одной стороны, длинные и дальнозоркие рефлексы на расстоянии, с другой – ближайшие контактные рефлексы на мелочи текущих впечатлений в нашем ближайшем окружении. Неужели и смерть друга не сильна потрясти этих текущих мелочей?.. Дело в том, чтобы и мелочи обыденного поведения строились отныне по смерти друга!
У всяческого бытия, у всякого человека есть свой рисунок, выражающий более или менее достаточно его содержание и закон, которым они живут. По отношению к жизни рисунок этот является тем же, чем замкнутая окружность является относительно синусоиды или чем замкнутые фигуры Лиссажу и Савари являются в отношении к соответствующим периодикам во времени.
Когда нам удается уловить рисунок того или иного самого скромного человеческого облика или кошки, или уголка природы с его пейзажем, это значит, что нам удалось их полюбить и мы их приветствуем в их действительности, в их течении.
Течение вещей или отрывки их бытия относятся к их пребывающему рисунку, как повторяющиеся периодики к своему симплексу или символу.
Течение и периоды являются при этом
Тот, кто не ощущает недостатка в осведомленности, склонен же считать свои познания преимущественно достаточными, не будет, разумеется, толковать об «агностицизме» или принципиальной ограниченности знания. Эти речи были особенностью Сократов, Пирронов, Дюбуа-Реймонов или Холдейнов, – натур ищущих и неудовлетворенных, живо ощущавших пробелы, недостатки и ограниченность того, что пока известно человечеству.
Спокойные, усредненные натуры, впрочем, преуспевающие сплошь и рядом более, чем Сократы и Пирроны, например, Яичницы, Чичиковы, Хлестаковы и Штольцы, а также и академические деятели типа «универзитэтс филозофов» – последние в особенности из профессионального самолюбия – недостаточность своих знаний никак не испытывают, да и не имеют основания подозревать!
В чем дело? – удивляется от всей души профессор Тяпкин-Ляпкин: и откуда это могла пойти речь о том, что я ничего не знаю! Из чего это следует? Знаю себе как раз достаточно по моим потребностям Тяпкина-Ляпкина, а вы не смеете мне мешать предаваться своим потребностям! Тяпкин догадался даже построить такую теорию, которая хорошо оправдывала бы его спокойное в себе мировоззрение! Так и всякая тварь знает во внешнем мире как раз столько, сколько ей знать надо по ее потребностям, «в ее среде». Норвежская селедка и рыжая крыса, и ливийский лев знают вокруг себя как раз столько, сколько нужно для того, чтобы поддержать существование селедки, крысы или льва! На то и «адекватные раздражители» в мире, чтобы обеспечить теоретическое соответствие того, что известно, тому, что нужно!
Очень циничное миропонимание и очень циничное понимание общественных отношений в пределах того, что успела усвоить, т. е. в пределах коротких рефлексов и легко обозримых зависимостей, убеждение, что и дальше должно быть то же. Вот боление этой дамы! В том, что успела подчинить себе, или в чем пережила хотя бы иллюзию понимания, успела насадить и свое дурное самоутверждение. «увидевши себя в саду, себя садовником вообразила и тотчас же свои порядки водрузила»… Итак, надо еще знать себя, свой состав и степень ценности для бытия – прежде чем поставлена, в качестве нормы, максима, делать «вещи в себе» «вещами для меня»! С самокритики надо начинать! Иначе получится бедствие в том смысле, что в том, что усвоено, свинство обеспечено, идем далее…
Насколько трудно управляться с инерционною силою своей доминанты, это знает всякий, пытавшийся победить самого себя – изгладить влияние своего внутреннего предубеждения и уклада на свои текущие дела. Человеку представляется, что он все может, пока дело идет об абстракциях, о тех значках, которыми отложился прежний опыт в верхних интеллектуальных слоях. Здесь, как будто, в самом деле удается «повернуть мир». Но как только дело идет об ограничении своих, специфически эгоистических исканий, наталкиваешься на массовое сопротивление, в котором энергия пропадает так же, как звук в пустой бочке! Стена глухая и немая ограждает внутреннего человека от того, что есть над ним, пока он сам не двинется навстречу и не начнет преодолевать себя!
Увидеть в обстановке то, что никто еще не видит, – действительный ключ позиции, которым следует овладеть для того, чтобы вся позиция далась затем в руки – это было подлинным даром простого, быстрого, отчетливого взгляда Наполеона, который мог стяжать ему в глазах современников репутацию сверхъестественной проницательности. Так было под Тулоном: возьмите Эгильет, это откроет возможность держать под обстрелом рейд, – англичане тогда уйдут, а крепость сдастся сама собою! Все это увидали, но лишь после того, как это увидал несравненный глаз Наполеона! По существу, это была лишь необычайно тонкая рецепция того, что есть, соответственно тому, где и каково требующееся достижение!
Хочется жить вслепую, на коротких рефлексах, заполнив ими все существование. Вот откуда пафос ренессанса и желание свести всю высшую жизнь организма на не подлежащие критике рефлексы. Машины – рефлексы. О них остается сказать лишь то, что они есть и идут само собою, не требуя никакого вынуждения, воспитания, подвига и т. под. Заманчивое представлялось в особенности в возможности жить безответственно, скользя гладко, всего лишь разряжая заранее заданные потенциалы. Есть в лучшем случае лишь геометрия, пучок сил, рой пчел! Отсюда характерная тенденция к борьбе с историей! Попытка сделать людей методологически лишенными истории, не помнящими родства. Попытка упразднить историю и убедить в том, что в мире вообще нет обязывающего ни в прошлом, ни в настоящем, ни, стало быть, в будущем.
Совершенно обыденный факт, что человек, внимание которого застлано текущими ближайшими впечатлениями и короткими рефлексами, не успевает в них разобраться, уловить их выгодную или невыгодную сторону, и лишь много спустя в другой обстановке начинает отдавать отчет в том, как надо было бы поступать, если бы можно было оказаться снова в прежних условиях. Можно даже сказать, что это особенно ценный дар и мудрость, когда человек оказывается способен очень быстро оценить ближайшую обстановку, не растеряться в коротких рефлексах и «уловить существенное» в мелочах текущей обстановки. Для этого нужен Наполеон, Тюренн и Суворов, чтобы сразу уловить в текущей обстановке главное для того, чтобы достичь желаемого. Так самое близкое и нагляднейшее может оказываться препятствием для понимания главного, пребывающего, того, что должно быть!