Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 64)

Впрочем и к счастию, великие ученые поднимаются всегда непрошенными, всегда милостию Божиею, и их судьба искони и поныне такова, что им приходится пройти через сопротивление самодовольного сообщества, желающего пребывать в покое и не желающего нарушать того, как «принято видеть и принято думать»!

Опять и опять змея хватает зубами свой собственный хвост! Там, где думали «сказать последнее слово», начинают с белого бычка!

Дело, конечно, не в том, что все более старое и старинное тем самым и наилучшее. Противники староверия издавна хотели навязать ему этот исключительно-консервативный принцип, как будто это он, мертвенный и странный принцип «консерватизма», составляет внутренний корень и пафос страдальцев никоновских гонений. На самом деле люди дорожили той первоначальной чистотой, которая была чужда соглашательства и компромисса с чуждыми стихиями, искали чистой красоты, не испытавшей уступок сенсуалистическому слабому укладу жизни, и стремились найти эту первоначальную чистоту, чтобы строить жизнь на ней, не касаясь предания чуждой стихии. Это, само собою понятно, не консерватизм!

Когда я вижу стаю птиц, стройными линиями улетающую за море, я вижу здесь соревнование в порядке устремления к единой далекой цели, ради которой дорого участие в общем деле каждого из участников. Стая не велика и каждому из участников принадлежит в общем деле свое место. Когда я вижу червей, неустанно копошащихся в густой массе навоза, я вижу соревнование за общую пищевую жижу в порядке непосредственной и ближайшей борьбы за существование. Червей множество, и они отнимают питательную массу друг у друга. Если говорить более или менее формально и абстрактно, первая и вторая форма соревнования переходят одна в другую, может быть, в зависимости от количественных условий: в зависимости от количества участников и его отношения к количеству материального потенциала, обладание которым создает влечение. В человеческих делах сплошь и рядом хочется и надо сказать, что пока дело еще маленькое по сравнению к стоящим перед ним целям, крайне неразумно и вредно становиться на путь соревнования червей за общую жижу, следует же держаться пути соревнования стаи птиц, улетающей в далекие страны и к далеко намеченным целям.

Культура и страна, заставляющая действовать и говорить против совести, – по существу бессовестна. Она погибнет! Тут и видно более всего самобытное и вполне самостоятельное значение законов добра и зла, – тех законов бытия, рецептором для которых является человеческая совесть! Проверка в действии того, имеет ли самостоятельное значение в мире закон добра и зла, а также дальнейшие законы милосердия. Звериные царства древнего Востока дали, впрочем, образец того, как можно было бы разрешить проблему совести, а вместе проблему «одного» и «множества»: рассуждение добра и зла отдавалось всецело Кабизу или Навуходоносору, прочим же оставалось предаваться стихийным побуждениям, руководясь его лишь низшими, наиболее простыми и короткими зависимостями механики, физики, уголовного кодекса… Но Данииловы царства ушли…

Все то, что не я и не таково, как мною усвоенное, – подлежит осмеянию и является глупостью! Вот обычное настроение тех, кто так или иначе самодоволен. Такой человек при такой установке, конечно, закрыт от истины, которая ведь всегда может оказаться вне границ им усвоенного и ему известного… Состояние, конечно, непрогрессивное с самого начала, ибо самодовольство и самоудовлетворенность всегда и по существу консервативны!

Мы дорожим учащеюся юностью именно за открытость ее узнавать новое и усваиваться новому.

Само собою, подлинное узнавание возможно, впрочем, лишь там, где есть стержень, на который нанизываются новые открытия, но где не простое устремление ко всему новому, отмечавшееся в афинских грехах апостолом. Слепое устремление просто к чему-нибудь новому свойственно и Федору Павловичу Карамазову… Оно тоже не прогрессивно!..

Там, где нет готовности слышать от собеседника то, что он видит и слышит, знает и предвидит, не может быть и многоочистого общества, не может быть и социализма в настоящем смысле слова. Общество видящее и слышащее, и предвидящее, и познающее всеми своими ресурсами, и целиком движущееся вперед начинается там, где люди научились терпеть, слышать, понимать, чувствовать, предусматривать вместе. На этом и пророцы висят! «Богатые и славные, прилепившиеся к благим мира сего, уничижают великую оную вечерю и не веруют Господу, зовущему их на вечерю оную» (Тихон Задонский). «Бедный умеет стоять прямо жизни», – как говорит Златоуст, т. е. без покрывала, с наименьшими предвзятостями и предубеждениями видеть и чувствовать протекающий мир. Но вот богатые и богатящиеся норовят насильно навязать бедным и нищим свою веру гордыни и самодовольства, застилая им глаза.

То, что мы называем «рациональною теорией», всегда эгоцентрично, ибо развивается из чего-то принятого за разумное для себя, а затем все прочее пристраивает и проверяет логически по этому разумному. Центр не в том, что существует вне и независимо от меня, но в том, что в существующем разумно для меня!

Поэтому всякая теория по природе своей есть успокоение человека касательно действительности на гем-то, что кажется ему разумным. Это не Истина и не Бытие, как они есть, но что-то ассимилированное человеком из Истины и Бытия по его человеческому шаблону – выборка из полноты Истины и Бытия того, что «по недугу», по склонности, по доминанте человека.

Читаешь у Горького про нижегородских людей, про бабушку его, про деда, про староверческого наставника и видишь, что то, что от наиболее ранней юности, воспринято им цельно и без теорий, потому и читается это как сама правда; читатель так же обогащается бабушкой, как некогда обогащался ею сам автор. В меньшей степени это от деда, ибо дед, при всем своем уме и ладном слове, представляется неприятно обидчивым и злопамятным, вот таким, каким стал сам Алексей Максимович в позднейших своих наблюдениях и впечатлениях от жизни. Дед остается неоконченным, загадочным и неразрешенным, – так и умирает, не сказав про себя как следует! Может быть, начинающая самость, предвзятость в отношении деда, уже свое внутреннее заболевание помешали автору раскрыть своего деда пошире!

Еще теоретичнее и придуманнее у Горького староверческий отец. Тут сразу чувствуется известная искусственность, набранность отца из осколочков, частью из других людей, кажущихся автору «типичными», частью из книжек… Читаешь у Алексея Максимовича о бабушке и учишься многому новому, как учился у нее когда-то сам юный ее внучек. Едва ли не главная черта бабушки, от которой зависит в ней все остальное, это уменье учиться, непрестанно питаться (внимание и послушание) и готовность искать и признать вину в себе (отсутствие самоутверждения). Век живи – век учись у живой действительности, у правды Божией, – говорит широкая душа, готовая всему в мире внимать, всего послушать от сердца, изгоняя свое самоутверждение с самого корня. Такова голуба-душа Акулина Ивановна!

Все плохо, все мерзко и бессмысленно, – говорит дедушка-моралист: нечему учиться, а учить буду я сам, только бы вот подначитаться мне по книжкам! Таково слово обиженного человека, ибо обиженный человек всегда непременно – моралист. Обиженный, т. е. тот, кто чувствует себя обиженным от действительности, стремится уединиться, самоутвердиться, за всем наблюдать из себя и через себя!

Читаешь потом про староверческого отца и чуешь одно: вот ведь как сумел себя Алексей Максимович успокоить относительно этих людей! Вот как пришлось ему перерисовать и переделать тип отца, дабы более не беспокоиться от него! Так «ассимилировал» себе взрослый Горький и староверческого наставника и схимника из «Исповеди»; и не сдвинулся со своего, ничему не научился, остался в своем самоутверждении сам собою. А люди еще вредили ему, подтверждая: вот ведь какой твердый и самостоятельный человек наш учитель Горький!

А бабушка бы сказала: горе мудрым о себе, Олешинька, и горе разумным пред самими собою! Богат и мудр кажется такой сам себе; а он беден, и нищ, и убог!

Ну какую же, в самом деле, новую мудрость проповедует Алексей Максимович, если оставить ему на его совести нестерпимый его морализм, так навязчиво повторяющий с дьяком Еремеем: не так живете, не так, улица у вас узка и церковь больно низка? Мудрость Алексея Максимовича в том, что унизительно и низко для человека не стремиться к своему счастию, ко всяческому своему благополучию и образованию! Поэтому всякий, уклоняющийся от этого простого пути или отклоняющий других от него, – человек вредный и ничем не извиняемый.

Что же тут сказать? Что тут сказала бы бабушка?

Ведь всякий, решительно всякий, от волжского «мартышки», гоняющего за дровами, до братьев Каменских с их пароходами и до губернатора на Кремлевской горе, – все и без того во все лопатки устремляются к счастию и благополучию, каждый так, как его себе понимает. Ну и что же из этого? Со стороны смотреть на это или мило и приятно, если ты – бабушка Акулина Ивановна, или тоскливо, если заглянуть в близкое будущее каждого из людей, или, наконец, обидно и досадно, если ты обиженный в себе моралист, фарисей и теоретик.