Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 63)

К разговорам о «познаваемости» или «непознаваемости» предметов для человека. Надо прежде всего стараться свести вопрос с вершин абстракции и войти в его живое, конкретное содержание. А конкретное содержание его в том, насколько то, что кажется всем «самым достоверным», а именно самоотчет человека в его личных делах и его личной роли посреди вещей и собеседников, – насколько он соответствует действительности. Это совсем не такая простая и самоочевидная задача – отдавать себе отчет и самоотчет относительно того, чем ты являешься в действительности для окружающих тебя людей. Часто очень и здесь то, как сам себе себя толкует человек, является всего лишь облаком, застилающим от собственного зрения свои деяния и свою действительную роль среди событий. И вот здесь всего отчетливее выступает исключительная роль покаяния, как целого состояния и установки жизни, направленных на систематический пересмотр своего текущего содержания и текущих связей с окружающими обстоятельствами. Пересмотр и пропуск через пристальную и беспощадную критику с разных сторон всего своего прошлого и настоящего с переоценкою всякой детали, – вот несравненное условие для подлинного узнавания, а затем и познания самого себя.

Я так люблю этот мой старый дом, где протекало мое детство и лучшие годы юности. Для моей души представлялся всегда самым близким и родным его образ. И во всяком случае, говоря и вспоминая о нем, я не сомневался, что знаю его в совершенстве. И какое необычайное чувство удивления я пережил, когда на фотографическом снимке моего дорогого дома узнал, что на его боковой стене, в тесовой обшивке есть совершенно новая, никогда не замечавшаяся мною черта – чрезвычайно замысловатый рисунок, образованный сучками и камбиальными слоями досок. Столько лет прожил я в этом родном углу и никогда не обращал внимания на эти черты в нем, – вероятно, и еще на многие, многие черты!

Так, я представляю себе всегда лишь схематизированный образ предмета, зависящий от моего интереса, но не самый предмет, как он есть. Подлинная реальность всегда для меня источник нового, до сих пор не замеченного и еще не известного!

Слово заинтересовывает нас и приобретает для нас живой и волнующий смысл лишь с момента, когда мы сумеем взяться за него как за орудие обобщения, различения и экономической символики.

Первое гигиеническое правило аскетики: постоянно бдить над собою, быть господином себя, не допускать развития соматических компонентов доминант за исключением тех, которые возделываются, – вот условие сохранить лабильность ума и избежать инертности души.

Единство внимания и единство духа – единство и крепкая устойчивость личности в противоположность многоразличному распаду личности, психическому калейдоскопу больного и грешного внимания. Это не постоянно-данное, но становящееся, делающееся единство, – единство деятельного внимания, переносимого сосредоточенно на приходящее лицо или вновь встреченный предмет так, чтобы читать его и заданную в нем его судьбу с возможной адекватностью. Это сосредоточенное собеседование со встречным лицом и лицами, когда они читаются до глубины и потому получают ответы на свои дела, которые для них самих еще не поняты, а только еще носятся в досознательном и готовятся открыться. Итак, собеседование, эмпирически данное и постоянно нас сопровождающее, еще не есть собеседование в подлинном смысле слова и в подлинном понимании каждым другого! Эмпирическое собеседование может быть сопряжено с солипсизмом. Настоящее собеседование есть дело трудного достигания, когда самоутверждение перестает стоять заслонкою между людьми.

Не понимают того, насколько странно и уродливо строить апологию христианства на том утверждении, что оно «нисколько не мешает» обыденному течению так называемого культурного уклада европейской жизни и даже вполне согласно с ним, или даже помогает ему; тогда как надо было начинать с того, что оно входит в обыденное самоутверждение человеческой жизни, чтобы переродить его в корне, перестроить все прежнее и привычное и превратить его в «новую тварь». Это обстоятельство все того же смысла и значения, как и слепое убеждение многих (и большинства!), что правда дана людям всегда на удовольствие и на приятство, тогда как еще древний человек почуял, что день Правды может стать для человеческих благоустройств днем суда и мрака, и разрушения! Кто вам сказал, что день Правды будет вам на удовольствие?! Может быть, он будет для вас тьмой, а не светом.

Безумие абсолютного самодовольства, когда всех хотят сделать такими же, каковы сами. «Обойти море и землю, чтобы хоть одного сделать еще хуже себя самого»! Не замечают карикатуры, когда в своем глубоком духовном падении продолжают не только ставить себя в пример, но и насильно заставлять всех делаться такими же. Даже не допускают и мысли, что может быть что-либо выше их! И там, где не хотят более слышать слова и новой правды в слове, наступает тотчас царство бессловесия и мрака, в котором уже незачем быть людям, человеческим лицам, существует лишь механизм монотонно шагающей толпы, обуреваемой внушениями! Царство немое и глухое, в котором слово остается только на положении атавизма. Тех, кто не таков, как они, они искренне считают изуродованными. Всякое воспитание, дающее людей не таких, каковы они сами, они со всею искренностью считают уродованием. Совершенный дурман самодовольства. «Горе мудрым о себе»!

Одно из самых вредных настроений человека – это иллюзия всепонимания! Работники по условным рефлексам переживали это внутреннее убеждение, что они до тонкости понимают те силы, которые управляют текущим внутренним миром человека и мотивами его поведения. Не понимая хорошенько своих ближайших опытов на собаках, они храбро перерабатывали свои умозаключения на внутренний мир человека. И это делало их невеждами по преимуществу.

Одна из химер европейской философии в том, будто каждый знает сам себя и сам о себе адекватно. Это одна из аксиом европейского идеализма. И уже здесь-то предполагается преодоленным всякий намек на «агностицизм»! Зная себя адекватно, отсюда как по Ариадниной нити проникают в достоверное знание всего прочего! Между тем именно себя-то мы знаем исключительно мало, «не можем понимать даже и того, каким образом обманываем себя» (Златоуст). И что особенно замечательно, именно состояние «счастья» и «довольства» оказывается наиболее мощным дурманом, под действием которого перестают чувствовать то, что есть рядом. «Счастие», «счастливость» – последний критерий и Ultima ratio объединенной практики европейского человечества. Кто даст «счастие» и сытость, тот и истинен. И это наиболее мощный дурман, не дающий заметить свое давнее и жесткое рабство.

Когда стали думать, что хотя и против воли, но ради общего закона бытия не избежать массового убивания людского рода, если хочешь добиться чего-либо лучшего, то очевидно вернулись к древнему обычаю кровавого жертвоприношения року. Это не атеизм, но древнеязыческое, темное представление о божестве-роке.

5 ноября 1937

Решили, что история окончена и в мире все так упорядочилось, сделалось прочным и устойчивым, что остается предаваться комфортабельному и культурно-обеспеченному покою. Запасено всякого самообеспечения на лета многие. «Пей, ешь и веселись, душа моя»! При этом оставалось самоутвердиться настолько, чтобы не беспокоили больше «проклятые вопросы» и не грозили излишними обязательствами. Решили комфортабельно и прочно освободиться от Евангелия и его обязательств, грозящих судом. Научная критика Писания и христианства должна была довести до конца «освобождение человечества» от «призраков» Христова царства и суда!.. И вот в тот час, когда все это почти уже пришло к осуществлению, наступил конец европейскому миру и беззаботности, а жизнь стала потрясаться конвульсиями новых бедствий, новых болений истории…

В высших областях жизни доминанта выражается в том, что все побуждения и произведения мысли и творчества оказываются проникнуты одною скрытою тенденциею, проникающею во все детали; в этой тенденции – ключ к пониманию деталей и к овладению ими! Так у всяких произведений нашей так называемой «культуры» жизни тенденция, движущая всем, одна – как бы так освободиться от «должного», от «обязывающего», чтобы жить стало совсем легко, как легко кушать торт с цукатами. Освободиться от преданий и обычаев, от обязательств пред общественным мнением, пред всепроникающим смыслом истории и Бытия, пред своими детьми, пред совестью. Как бы сделать так, чтобы вместо «добрая жизнь» оставалось говорить: «вкусная жизнь», «приятная жизнь».

Диалектика жизни, между прочим, и в том, что в момент, когда имущий дает кусок хлеба и помощь неимущему, последний становится помощником первому в еще гораздо большей степени, чем первый был для последнего!

«Великий ученый» – это тот, кто видит нечто большее, чем видено до сих пор и чем принято видеть. Валаамова ослица договорилась в лице Сперанского, что великих ученых более «допускать» не следует и последним был «допущен» И. П. Павлов; это должно значить, что так называемая общественная опека отныне должна простираться до того, чтобы не давать новому великому ученому и зародиться в каких-нибудь утаенных недрах, но чтобы все думали отныне одинаково, ибо все уже открыто и остается всем быть и видеть, как живут и видят все прочие. Вот консервативнейшее из мировоззрений, какое когда-либо поднималось на земле! И так с начала истории!