Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 62)

Возрождение началось с бурного заявления, что стало не интересно и невмоготу более сдерживать инстинкты и натуральные позывы к ширению; поэтому не надо более их сдерживать, пора убрать узду! Надо дать свободу желающему довериться «природе» и своим темным побуждениям. Пора вернуться к тем стихиям, хотя бы и слепым, но в которых умели так идиллично жить древние! уберите узду, уберите наши надоевшие вожжи! Вот начало того индивидуального рационализма, который будет искать самоуправления в Декарте, в Бэконе, в успехах новой науки, в городской культуре, наконец, в вольтерианстве с его всяческими вариациями! Человек Возрождения пожелал вернуться к «естественности», т. е. в древнее состояние, которое затем всячески идеализировалось у тогдашних писателей, до Жан Жака Руссо включительно. Все безгрешно, все естественно, не может быть худо и зло, что красиво, «лучше под каблуком, чем под клобуком» – вот сентенции и девизы, начатые тогда!

«Сущность» вещей знает тот, кто предвидит их будущее. Тут надо помнить лишь одно, что, во-первых, степень предвидения бывает различная просто уже по масштабу того интервала истории, который имеется в виду; во-вторых, окончательная сущность вещей видна, очевидно, лишь тому, кто умеет видеть их последнее, – то, «во что они смотрят». Если ловкий торговец сумел предвидеть вещи и события настолько, что в одно лето успел нажить на них миллион, и если ловкий стратег сумел так расчитать имеющиеся у него силы и фактические условия позиции, что остался победителем, то это еще не значит, конечно, будто эти люди – мудрецы мироздания. Победителей судят дела.

«Барин» это то, к чему наш народ и, в особенности, староверы приобвыкли относиться без критики. «Господишки» – те, которым людские законы не писаны. Вообще говоря, это более или менее прохвост, славно устраивающийся в обстановке, в которой тепло и не дует; притом субъект, склонный быть довольным собою и указывать именно на себя, как на пример, достойный подражания, причем указывает, что для его быта Христос и Евангелие были совсем не нужны, так что если и всякий другой сумеет войти в его быт, для него также не потребуется, конечно, ни Христа, ни Евангелия, и в сущности вообще не возникает вопроса об истине за исключением самых упрощенных сведений по гигиене, по умению держать себя в «порядочном обществе» кавалеров и дам и по «ограничивающим факторам» непредвиденного происхождения в понимании, например, уголовного кодекса.

Нам надо участие в истине. Это должно быть не просто участие в учении о бытии, но участие в самом бытии, что несравненно ведь труднее. Я сделал доклад на научном конгрессе. Он был воспринят очень широко и его долго потом изучали и перечитывали. Это значило, что то, что там было сказано, оказалось признано, как наука, т. е. как учение о бытии, как истина о бытии. Но никто, кроме меня, не знал, какого фактического боления и потрясения стоило мне порождение этого доклада. Это было мучительное боление в течение почти суток, достигавшее наибольшего напряжения в вечер и в ночь перед докладом. Потом сама поездка на доклад, точно на казнь, в оцепенении и оглушении… Вот это было участие уже не в учении о бытии, а в бытии самом, – участие в истине не просто как в учении ‹…›, но как в бытии дней и труждающейся человеческой личности в них.

Европейская наука пытается превратить истину в «учение». ‹…› За этим кроется интимное скрытое убеждение, что в мире, собственно, все в принципе благополучно, копий ломать не из-за чего, все дано на удовольствие и надо уметь все обратить себе на удовольствие. Презрения заслуживают те, кто не сумел обратить все себе на удовольствие. Если люди несчастны, не сумели быть счастливыми, тем хуже для них! Наука и есть рецептура для всевозможных комбинаций и случаев, как можно во всяком случае сделать себя счастливым. Вот сама пошлость!

Рецепция прогрессирует, – углубляется и расширяется. Это значит, что открывается возможность отмечать и воспринимать такие новые предметы в своей среде, которые оставались вполне вне наблюдения и рецепции в прошлом. Нужна предварительная подготовка, чтобы воспринять берега Америки именно как берега Нового Света, а не просто случайные лесистые берега, повстречавшиеся на море! Теперь очевидно, что открывается возможность утверждать, что уже сейчас есть множество предметов и законов Бытия, которые мы пока не способны уловить и рецепировать! Совершенно неправомерно утверждение, что больше нет вещей и предметов, чем те, что мы знаем сейчас! Не вполне правомерно и такое утверждение, будто более нет вещей и предметов, чем те, что существуют сейчас! Не только более чем вероятно, что есть множество законов и предметов мира, которые станут доступны лишь будущей науке, но надо допустить, что будут иметь возможность новообразоваться новые события, порядки событий и законы, которых мы не только не способны еще отразить, но которых еще и нет! Надо понять, что утверждение, будто ничего принципиально нового в восприятии и в бытии быть не может, вполне идеалистично. О нем не должно быть речи, если в самом деле бытие определяет сознание!

Кто-то сказал: мы предпочитаем поступать так, а не иначе не потому, конечно, что в этом «честь» или «благочестие», а потому что это «выгодно»! Это старый сенсо-эпикурейский мотив до наших дней. Между тем надо понять, что поступать именно из чести самое выгодное «для будущего и для дальновидного». Надо понять, что честь – самое выгодное, любовь – самое выгодное, все эти дальновидные мотивы действия самые выгодные, хотя им сплошь и рядом предстоит болезненно столкнуться с ближайшим и близоруким!

Плохо, когда в основе теории лежит такая внутренняя, ведущая тенденция: вот будем и далее и всегда жить себе так, как жили до сих пор, ибо мир и вещи вокруг нас текут, как текли, и нет в них ничего сверх того, что нам известно в нашем знакомом нам покое. «Стяжания у тебя многи, пей, ешь и веселись на лета многи»! Как только теория и миросозерцание начинают становиться на этот путь самоуспокоения и самоутверждения, начинаются бедствия!

Везде закон и на каждой ступени содержательная и обязательная истина. Когда европейский человек начал провозглашать «свободу» и учить о «свободе совести», он имел в виду в особенности свободу от закона, т. е. понравившуюся ему «автономию» – в конце концов свободу от закона, свободу от обязывающей истины, т. е. беззаконие! Так то пресловутое требование свободы естественно переходило в анархизм.

Совершенно правильно требовать повсюду закона и подчинения истине, как обязующему закону. Только это закон не алгебры, не геометрии, не физики, не химии, не биологии, не социологии, не экономики; это гораздо более обязывающие законы добра и зла, возмездия, преступления и наказания, а далее – закон милосердия.

Именно в эмоциональном мышлении человек и творец и участник бытия. Здесь краешком ему приоткрыто быть одновременно (move together…) и волевым, и интимно-чувствующим, и напряженно проникающим мыслью участником того участка бытия, с которым сейчас соприкасается его жизнь. Ведь воля, эмоция и мысль в их отдельности это только абстракции! Дело идет обыкновенно лишь о преобладании той или иной из этих сторон жизнедеятельности. Дон-Кихот, Петрарка и Кант берутся за крайние типы. Но ни у одного из них нет исключительного действия только одного элемента пресловутой триады. В действительности они неразрывны!

Нас поражает то, что самые исключительные и важные события истории совершаются так же и среди тех же обыденных флюксий нашего быта, что и ежедневные маленькие дела дней. В тех же самых мелочах и дифференциалах обыденной жизни незаметно происходят и говорят свое слово важнейшие и поистине ведущие события всемирной истории. В этом, может быть, одна из наиболее трагических сторон. Она, во всяком случае, производит на нас высоко-трагическое впечатление: как это смерть друга и разрушение вековых построек совершается совсем так же и теми же силами обыденности, что и беззаботное пение летних солнечных дней!

«Закон сохранения себя» опирается конкретно на самозамкнутое стремление сохранить свою жизнь, – инстинкт всего живущего, выражающийся впоследствии в законе «ассимиляции». Но самый инстинкт-то еще не обязателен и носит в себе случайные, злые, консервативные черты и начала!

Инстинкт самосохранения – другая сторона инстинкта самоутверждения; а он подлежит уничтожению, а отнюдь не построению на нем, как «на камне краеугольном» – философии, правды и общества!

Совсем напротив! Более чем когда-либо открывается именно перед лицом новейших попыток «построения общества», что оно требует от лица человеческого умения «самоликвидации»!..

«Понимание» действительности надо еще заслужить. Нет ничего вреднее той иллюзии понимания друг друга, которою мы живем в обыденной жизни, причем оказывается, что после многих лет совместной жизни мы так и не разглядели подлинного содержания жизни в нашем соседе и в соседях и в конце стало понятно, что только путали друг друга, сбивая с пути своим беспутием. Нет ничего обычнее, чем самоуверенно-циничные глаза торговца, с которыми присматриваются друг к другу соседи: дескать меня не надуешь, я-то тебя вижу насквозь, ибо ключ к тебе я всегда ношу с собою: это я сам. И если я считаю себя «умным мошенником», то и тебе делаю самую большую честь, какая есть только в моем распоряжении: я смотрю на тебя через себя, допуская, что и ты тоже «умный мошенник». Чего же еще я мог бы дать тебе?.. Вот это и есть великая проблема двойника в своих интимных истоках, когда собеседник заперт за семью печатями, и нет выхода к лицу человеческому, как оно есть с его потребностями и исканиями.