Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 56)

Социал-революционер, который перестанет быть индивидуалистическим интеллигентом, будет искать себе научений и оснований в народно-церковной вере, в организации прихода! Но это труднее, конечно, чем перейти в социал-демократию.

Это надо было ожидать из предсказаний Демолена: где так слаба воля и индивидуальная инициатива, как в России, там для социализма наилучшая питательная среда, и именно для этого спокойного, теоретизирующего, немецкого социализма скрытых буржуа-«пролетариев» фабрик и городов…

Человек – мера вещей, правда не каждый индивидуальный человек, а человек как род.

И чувствование, и волнение становятся предметом научного интереса психолога лишь как общие, сверхиндивидуальные явления! В чем действительный интерес «Анны Карениной» или «Преступления и наказания»? Конечно, в общности явлений, законов и зависимостей, которые там излагаются!

Сравни психологическое изучение религии и переживание религии! Различие их и необходимость второго для первого!

Шимкевич приветствовал мое поступление на естественный факультет после Духовной Академии, как своего рода «обращение». Это свидетельствует о неизреченном самомнении того класса людей, к которому он принадлежал. Самодовольство их безгранично и продолжается и тогда, когда они обкаканы событиями.

Первый в моей жизни человек, которого я не понял и который поэтому наполнил меня впервые тревогою непонятного, был гимназист-еврей Синкель. Он был сын часовщика. С неожиданным взрывом ненависти он повторял мне: «Сувогов в Корпус готовится». А я еще не думал тогда готовиться в Корпус: это он пророчествовал каким-то внутренним чутьем… Сиживал он на ступеньках крыльца отцовской часовой лавки в жуткой, ничего не замечающей задумчивости, точно сфинкс: это его еврейская душа переходила в грядущую стихию революции, хотя был всего 1887–1888 ч. Бедный Синкель умер от чахотки в 1889 или 90 году.

Как же это можно веровать в Бога, да еще и церковью, без Христа? Верить в Бога без Христа вообще недоразумение. Кроме того, Горький, видимо, ничего не знает о церковной вере в Бога! Так оторваться от церковного предания, это уже предопределяет многое!

И вот Баринов, слабый мужичонко, несравненно «интеллигентнее» и ближе по душе к интеллигенции и Горькому, чем вот тот на барже, что «одолел себя»! У того правда бесконечно, до смерти выше и больше, чем своя душа, он не «выбирал ее по душе»! А «сочинитель правды» Баринов (фамилия подходящая! Наверное, так или иначе – барский выблядок!) в этом отношении «либерален»: он подбирает себе правду, чтобы была по душе! И ему, как всякому барину и интеллигенту, кажется дикостью и изуверством это устремление «отдать все», «пострадать», «одолеть себя» ради правды Божией, которая выше всего своего и всякого желания.

Нельзя, невозможно понять Зло! Вот так надо перефразировать Сократа! Не в том дело, что зла не было бы, если бы люди понимали, а в том, что понять зла невозможно – оно всегдашнее отрицание смысла и понимания!

Дело в том, что «разумного начала» без «воли» и не может быть. «Интеллигенция» без народа есть не разумное начало, а тонконогое умничанье.

Любовь может быть только полною, безраздельною. Значит – только к одному лицу. «Горлица» Златоуста: только первая и последняя.

Из самого святого у них это превратилось в «физиологическую потребность» (интеллигенты) или в оргии (Петровский и К°), или в разлагающееся трупное тесто (московская картина). Настоящий брак только раз в жизни, и только с девушкой, с уверенностью умереть вместе. Только тогда благоговейное служение будущему, истории и Бытию вне и выше себя. Во всех прочих случаях окончательно и безнадежно именно будущее!

Ревность – ответственный ужас перед тем, что то прекрасное, что видишь в жизни (в женщине) и что ты должен осуществить в ней, утрачивается по твоей слабости. Так ревновал Илия-пророк предивный о Красоте и правде Израиля и мира.

Все интеллигенты более или менее похожи на граммофоны: в своем индивидуализме и интеллектуализме они находят в жизни лишь поводы для болтовни на свои модные темы. Жизни в ее непосредственном прямом значении они не чувствуют, ибо в ней не участвуют. Не участвуют же потому, что они стоят принципиально вне общей народной стихии.

Можно ли рабски любить? Любовь всегда дар от избытка сердца!

Бог есть то живое, действенное лицо, которое нас всех объединяет. Для еврейства Он был объединяющим лицом Израиля. Для ф. М. Достоевского Он – всеобъединяющее лицо народа. Для нас Он – всеобъединяющее лицо человечества, через которое мир творится заново, и не по идеалистической человеческой выдумке, – как склонен думать Горький, – а потому, что человечество – участник и элемент мирового творчества, участник и слуга Бытия!

Индивидуализм в конце концов – солипсизм. А солипсизм всегда монархичен и анархичен, поскольку монархизм его исходит из себя и заставляет мир вращаться около себя! Другое дело монархический принцип для тех, кто его признает независимо, помимо и выше себя! Тогда это антипод анархизма, ибо живет признанием Закона вполне независимо от индивидуальных вожделений и исканий.

Вот эта драгоценная способность перешагнуть через свои абстрактные предвзятости и увидать то, что есть, – несравненная красота Толстого!

Тут была инстинктивная догадка, что надо отказаться от всего своего! Уход Толстого – попытка вырваться от самого себя, от Голядкина!

От обывателя с его трудами и радостями к нарочитому «мужу желаний и правды» с его праздниками; но это опять ради обывателя же и его возрастания посреди обыденных его трудов и маленьких радостей!

Боги, служащие человеческому самоутверждению, – боги языческие, – последняя мерзость в глазах Библии. Бог Израилев – всегда впереди человека, влечет человечество только ради своей Красоты, ради того, что он – Правда превыше всего человеческого. Поклонение ему не ради того, что от него можно было бы получить, но ради него самого, он же лучше всего, что может думать человек.

Механизм «боящегося Бога» и «добродетельного» так и не открыт. «Дух, где хочет, ищет»… А то все с успехом переделали бы на твердых базах подлости.

Отсутствие «опыта», отсутствие чувства действительности. Это один полон, на конце которого – непрестанное ощущение обязующей действительности вне меня, ощущение суда над жизнью и миром!

Не в том дело, что я трагически представляю себе вещи и жизнь, а в том, что она объективно трагична, а я только чувствительнее, чем большинство людей, к этому объективному трагизму человеческого бытия и из чувства внутренного достоинства не обманываю себя, не заглушаю памяти об этом внутреннем трагизме ни развлечением, ни отвлечением, ни заговариванием. Ведь это все самообман, к которому прибегают из малодушия! Из чувства достоинства надо смотреть на вещи открытыми глазами и, вместе с тем, никогда не впадать в новое малодушие в виде какой-нибудь пессимистической философии. Это тоже гадость и самообман или, еще хуже, обман других. Ибо справедливо ведь сказать, что пессимист развивает свои философские сплетения для своего же наслаждения! ‹…› Закрыть глаза на принципиальный трагизм человеческого бытия значило бы жалко обманывать себя, и это не пессимизм, а это есть просто ясность видения того, что есть! И если этой ясности видения нет, жизнь грозит тем более ударить человека.

Повторяя, что все изменяется и перевоспитывается условиями жизни, не могут не задумываться над тем, что и пролетарии, попав в положение правителей, давным-давно переродились в типичных правителей со всеми профессиональными пороками.

Завлекают людей обещаниями тихого уюта или торжественной славы, дабы их усилиями разбить тихий уют и славу других на том основании, что они уже развращены этими обстановками, а вновь привлекаемые сюда еще не успели развратиться! И ч. Горький не понимает, что можно искренно отбросить от себя искание уюта и славы, как перерождающих людей в род глухой и немой!

Очень важный общий вопрос об отношении реформы-революции к исторической эволюции. Если смотреть на историческую перспективу с расстояния и в очень широких масштабах, то история всегда представляется эволюцией, развивающейся логикой событий, преемственным преданием. Присутствие в этой реке «реформ-революций», как некоторых скачков, не изменяет дела.

Поэтому противопоставлять «мир эволюции» – революции, как борьбе и войне, – это дело, не вытекающее из природы вещей и имеет особый, вполне специфический смысл: противопоставления фаталистического безразличия и оппортунизма в морали настроению трудничества и борьбы от сердца, которым дышали пророки.

Надо хорошо различать эта два подхода в противопоставлении эволюции и «революции-реформы»!

Бесконечно трагический человеческий документ, требующий Шекспира для своей разработки, это «Дневники» С. А. Толстой (Издание Сабашниковых. «Записи прошлого». 1928). Вот хочу сказать: «Audiatur et altera pars». Каково бедному, доброму, простому ближнему, когда связанный с ним прекрасный представитель человеческого рода бросается из одной установки в другую! Несравненный рационалистический покой собеседования с дальним в «Войне и мире»; порыв к жене; ропот к дальнему в «Анне Карениной»; порыв к народу, попытка влиться в его жизнь и предание; новый рационалистический приступ в религиозно-философских писаниях; учительство; осуждение; уход… Где тут можно утешиться бедному ближнему и что ему надо делать, когда он убивается и забывается ради великих задач собеседования с дальним? утешение разве только в милой человеческой записке карандашом, составленной на полях жениного дневника: «Ничего не надо, кроме тебя. Левочка все врет!» В чем та правда, которая чувствуется за этой карандашной записью одного из правдивейших пред собою писателей и мыслителей, каких знала земля? В том, конечно, что и писательство, и метафизика, и атомы, и хождение в народ – все ложь и ничтожество, если нет главного и насущного: исполнения обязательств пред данным тебе, наличным, конкретным ближним со всей его материей, инерцией, недостатками. ‹…› И все это нужно и приобретает новый, обновленный, живой смысл в свете исключительных обязательств к ближнему. Нельзя перепрыгнуть через ближнего к дальнему. Воображаемому, едва мерцающему в теряющихся очерках дальнему нет доступа иначе как через материального, конкретного, вседневного ближнего и ближних.