Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 57)

«Каин, где брат твой?.. Разве я сторож брати моем?»

Узнавать и слышать об истине и ее содержании можем только из предания, только в предании же отцов можем и возрастать в истину, чтобы принимать и начинать понимать ее.

Чудное в истине не стало более чудным и страшным для обыденного «обеспеченного» разумения, чем было для отцов наших. Труд восхождения в истину тот же. Как прежде, так и теперь недуг зависти и нечисти делает из человека врага и хульника Богородицы Марии. Одно лишь смирение сердца и чистота могут принять ее. Так и в тайну Троицы входим мы лишь постепенно, в меру возраста, за пророками и апостолами.

Там, где сказано, что мировоззрение определяется бытом, рационализм сложен в логику! Тут, правда, может быть как будто выход в том направлении, что, дескать, это не для всех так! Для темной массы обывателей это так, а для Сократов это совсем иначе, ибо сократы способны строить всю жизнь исключительно на «рацио», а также рационализировать быт других. Но тут мы уже сбиваемся явным образом на аристократические тенденции с древним подразделением учений на эзотерические и экзотерические. Одно учение для аристократов мысли, а другое для всех прочих, которые должны довольствоваться детскими упрощениями экзотерического порядка.

Я понимаю, что такое подразделение слишком противоречит нашему мужественному подходу к вопросам о том, где правда. Мы достаточно открыты и мужественны, чтобы думать для себя так же, как и для всех, и для всех так же, как для себя. И значит, если мы укрепились в понимании, что «быт определяет сознание», то это не только для народа и обывателей, но и для нас самих! Мы в своем мироощущении определяемся бытом, из быта вырваться не можем так же, как из бытия; ибо быт и есть наше реальное, исторически пребывающее человеческое бытие, в котором протекает все то наше, что мы называем нашей жизнью: наши поступки, наши мысли, наши страдания и восторги.

Впрочем, быт не есть нечто постоянное. Легко заметить, что он и его определяющие нас влияния претерпевают сдвиги; и мы сами участвуем нашими плечами, руками и речами в этих сдвигах. Тут какие-то законы исторического трения между нами, которые помимо наших желаний производят эти сдвиги, работая, впрочем, нашими же плечами, руками и речами.

Всякий раз, как люди пытались встать на аристократическую позицию, будто есть такие, для которых возможно преобладание «рацио» над бытом, тогда как в общем быт определяет «рацио», получалась насмешливая улыбка истории. Выходило так, что сократы брались рационализировать быт других, тех – которые сами этого делать не могут, тогда как в отношении своего собственного быта сократы оказывались бессильными и справедливо указывали, что это и не могло быть иначе, так как иначе приходилось бы признать индетерминизм воли! И вот, взявшись за рационализирование других, – тех, для которых имеется лишь экзотеризм, – сами аристократы-эзотерики впадали обыкновенно в самое плачевное рабство пред своим собственным бытом. Известно, что в изложении Ксенофонта быт Сократа оказывается не черезмерно сократическим!

Приходится мужественно признать, что никакого рационалистического эзотеризма быть не может, все мы живем и движемся в истории, определяясь не «рацио», а ее великими героическими силами!

Пусть всякий понимает, что пресекая путь новому человеку, приходящему в мир, он является убийцей новых форм жизни, убийцей того, ради чего живет человечество. Пусть помнит, приступая к половой любви, что он-то все равно умирает, и не в нем тут дело, а в том, что зачинается частица того, что будет после него, частица будущей истории.

Разрушаются вещи в этом мире очень легко, они наклонны разрушаться и сами собой, – так что уже малейший добавочный толчок или неосторожность дают разрешиться этой тенденции.

Строить очень трудно! Для этого требуются обыкновенно века и труд поколений, нанашивающих постепенно свой труд и постройки. Только очень глупому человеку может казаться, что он сможет построить храм с маху.

И. П. Павлов говорит, что диалектическое мышление есть удел сумасшедших или жуликов! Всемирная история убеждается в том, что оно является еще особенностью исключительных умов среди человечества. Нет ничего удивительного в том, что не принадлежащий ни к одной из трех названных категорий академик Павлов оказывается совершенно некомпетентным в вопросе о диалектике и наклонен всецело ее отрицать.

Каждый видит мир и истину по-своему, насколько может их видеть. И каждый дорисовывает истину миру в меру своей веры, своей доминанты, своего дара воспринимать ее.

С разных сторон и общими силами воспринимаем мы Истину, так что лишь там, где мы умеем слышать друг друга и приближаться к истине все вместе, начинается более полное восприятие ее, а также и та подлинная общественность в понимании и в жизни, которая отдает отчет, что ни одна живая тварь, пришедшая в мир, не случайна и недаром вносила свое участие в восприятие мира и его истины, но ее голосу, взору и слуху есть в истории свое неизглаживаемое место и значение.

Вот тут и начинается впервые подлинный социализм, действительно разумеющий значение социально-целого в мире как незаменимого зрителя и восприемника истины, которая становится явной лишь в конце веков, когда в самом деле все встанут навстречу ей и все увидят, как она есть для всех. До сих пор разнообразно чаялась и предвиделась, теперь пришла, сама, как есть.

Этому пониманию пути к истине противопоставляется теоретико-познавательный анархизм, который говорит себе, что истина вполне относительна, в лучшем случае антропологична.

Доминанта – настаивание на своем – сопряжена с ассимиляцией (адаптацией) организма к данным среды и данных среды к организму. Это великолепный инструмент, но и страшный инструмент. Ибо он может вести к самодовольной, хорошо обосновавшей себя праздности и к действительному узнаванию новых и новых содержаний бытия, которым нужно сначала уметь уподобиться, чтобы затем их видеть! И самоутверждение и узнавание того, что больше тебя самого – осуществляются через доминанту. Конечно, это лишь тенденция. Обоснование ее для ее носителя приходит потом, подыскивается и находится.

Владеть эмоциями, владеть «аффектами» – вот задача дисциплины и самовоспитания. «Прикажи плачу, и приходит. Призови смех, и он с тобою…» Кто-то сказал, что культура католического человечества – это «организация инстинктов». Это было сказано в порицание. Но тут порицать и нечего, если это в самом деле так! Культура и дисциплина «ведущих действий», – значит эмоций, аффектов, инстинктов и т. п. сил, владеющих, если ими не владеют.

Доминанта, как выражение исторической причинности в самом конкретном ее выражении, – в постепенной подготовке и накоплении факторов, в дальнейшем «взрывном» выявлении подготовленного события, в его кажущейся неожиданности и немотивировнности текущими ближайшими раздражителями, в «роковом» привкусе, который получается при этом для созревшего и вырвавшегося наружу порядка событий – все это своеобразно показано на Ватерлоо Наполеона. История пишет, что никогда талант полководца не блестел более, чем в этот день, никогда не оказывал он более быстрой находчивости и проницательности в оценке текущих событий поля сражения, никогда не выставлялись с такою полнотою ресурсы здравого понимания вещей, как в этот роковой момент. И, однако, все то, что в прежнее время так содействовало блеску успеха, оказалось битым в роковой день Ватерлоосского сражения!.. Потом post factum мы разбираемся, что для этого было множество собиравшихся и накоплявшихся факторов, которые сделали события в день Ватерлоо необходимыми именно в том порядке, в котором они были в действительности. Историк, очевидно, не оправдал бы своего назначения, если бы не подыскал оснований, «необходимых и достаточных» для случившегося в предшествовавшем. В этом смысле историк все оправдает и должен оправдать post factum, что бы ни случилось. Историк позитивистического типа по существу своему фаталист и оппортунист. В действительности его работа с ее объяснительными экскурсами всегда есть потуга встать вне истории и выше ее; найдя внеисторические законы для истории, которые бы однозначно командовали этою последнею. На самом деле его работа есть лишь прибавка новых исторических фактов к прежним.

Вот трагедия человека: куда и к кому ни приведет его судьба, всюду приносит он с собою себя, на все смотрит через себя и не в силах увидеть того, что выше его! Все приводит к себе, ко всему аккомодируется так, чтобы наименее беспокоить себя, как наблюдателя и бессознательно или сознательно переделать все по себе! «Ассимилировать среду по себе», т. е. постоянно переделывать ее в подобие тех дворянских «парков», которые устраивались на месте древних лесов.

Так приводится человек судьбою к встрече с подлинными носителями Божией Правды, с волнением и страхом входит в соприкосновение с ними в первый раз, – в первые мгновения в самом деле успевает усмотреть нечто для себя новое и тогда абсолютно вырастает, приобретает, делается повыше себя, каким он был до сих пор, но проходят дни и втягивается человек в новые впечатления, производит «редукцию» их к своему прежнему! И тогда втуне остается мимолетное приобретение, остается смоковница неплодного, возвращается к самодовольству, к смотрению на все из себя и не выше себя! К приземистому, консервативному самоутверждению!