Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 53)
Отвратительные сравнения, исходящие из медицинских кругов с их особыми научными предрассудками, иллюстрирующим утверждением, что «половая потребность все равно, что голод», «половой инстинкт равносилен с инстинктом пищевым». Ночью все кошки серы, но с известного расстояния и человек, и дерево, и камень кажутся одинаково темным комком материи. Известно, что la comparaison n est pas raison, и не всякое обобщение должно приветствоваться только потому, что оно обобщение.
В то время, как голод («пищевой инстинкт») есть сила, погружающая человека целиком внутрь себя с прекращением всяких социальных исканий, половая потребность, взятая в своем целом, есть социальное искание по преимуществу, выводящее человека радикальным образом из его внутренней самозамкнутости.
Никто не будет спорить, что онанизм и удовлетворение голода – факторы весьма напоминающие друг друга. Но тем ярче несоизмеримость голода и полового влечения в его целости.
Там – запираются в себе, здесь – уходят от себя до готовности отдать жизнь. Там в самом деле «борьба за существование»; здесь – глубочайшее забвение своего существования перед лицом другого.
Сравнение – дело опасное! Сравнивать начинают уже после того, как принципиально допущено сравнение, – иными словами, сравнительное изучение есть логическое последствие предрассудочной посылки, что объекты так или иначе имеют сходство. Таким образом, сравнение всегда опирается на предвзятость, а предвзятость влияет столь сильно, что потребуются, быть может, поколения прежде, чем выяснится, что между сравниваемыми вещами нет ничего общего. Сравнивали ведь положение антипода с повешенным за ноги и как долго путали себя этим, казалось, столь естественным сравнением.
Сначала допускают сравнение – сравнение друга с другими людьми, а потом приходят к выводу, что друг собственно ничем не отличается от всех прочих. На самом деле потеря друга и произошла только от того, что когда-то он утерял свою исключительность.
Сначала допустили сравнение христианского благовестил с «другими религиями», а от того оказалось, что христианство есть «одна из религий» и «частный случай богопочитания и культа».
В сколько-нибудь сложной области всегда возможно несколько толкований, несколько порядков для расположения фактов и аргументаций ими. И каждое из этих, одинаково возможных, направлений мысли образует свои привычки, свои предвзятости, так что бывает необыкновенно трудно перейти из своего на чужое! Инерция мысли сказывается тут особенно выразительно…
Есть такие стороны жизни, которых нельзя касаться с банальными пробами здравого смысла. Здравый смысл опирается всегда на наблюдения и опыты прошлого, на статику; а есть стороны жизни, которые всецело устремлены на будущее, на новое, чего не было. И прикоснуться к ним «со здравым смыслом» – это значит тотчас их погубить и вернуть жизнь к прежнему, успокоенному.
Чтобы оправдать свою убивающую деятельность, у здравого смысла есть потом и обыкновение – все возвышенное, экспансивное, опирающееся на веру, любовь и доверие, осмеять, испачкать, профанировать в духе Вольтера. Отсюда эта таинственная наклонность загрязнить, измерзить половую любовь; отсюда же неудержимое желание некоторой стороны нашего существа – окощунить, уронить религиозную веру. Это всё попытки успокоить себя на прежнем, привычном, нетребовательном, буднично-обыденном!
«Одушевленному Божию Кивоту да не коснется рука скверных»…
В тот час, когда твой светлый Ангел пришел к тебе, ты оказался его недостоин. Вот что сказано тебе 1927-м годом.
Вот в чем хронотоп: событие не создается, не определяется только что пришедшими факторами, – последние пришли лишь затем, чтобы осуществить и выявить то, что пребывало, копилось и определялось в прошлом судимого. Сейчас всего лишь омакается трость осуждения, – пришел суд, подытоживающий то, что было и уже сложилось, Человеку странно и обидно думать, что это не он сейчас решает свою судьбу и что делать. Но, всматриваясь в ход событий, он начинает понимать все яснее, что то, что решается сейчас в его жизни, предрешено в действительности задолго. Ничто прежнее не проходит бесследно. Теперь все прежнее учитывается. Лишь выявляется то, что скрывалось внутри. Теперь пришло время, о друзи, чтобы обмакнулась трость изречения и подписалась хартия, писавшая-ся давно; иди, и то, за чем ты пришел, делай скорее!
Предрешенное в прежнем, но требующее созревания и условий извне, чтобы открыться и выявиться, – вот доминанта в человеке и хронотоп в бытии!
Расстояние в пространстве до предмета первоначально спаено со временем, строится по времени и никогда от времени не освобождается. Оценка его проверяется контактно во времени.
Крайняя трудность для мысли взять предмет в его текучести.
Тенденция
Если существуют скорости – скорости света и абсолютно твердые тела, я могу догнать уходящее прошедшее и увидать предстоящее.
Где-то сейчас еще существуют прошлые события, только все удаляясь от нас. И где-то существуют уже будущие события, приближаясь к нам.
Это – философские беснования, логически, впрочем, вполне правомерные, пока пространство и время берутся в абсолютном значении и противоположении.
Историк не считает, что предмет предвидения сосуществует ему на таком-то расстоянии и только не успел заявить о себе, например, световыми сигналами. Растение и зерно.
Мы живем в хронотопе.
Камень преткновения: «время психологии» и «время физики» (Леруа).
Именно физиологии предстоит спаять их воедино. Человек – строитель знания и человек – участник истории – одно и то же существо.
Наше знание о хронотопе всегда есть пробный проект; предстоящей конкретной реальности по предваряющим признакам. Правда или ложь проекта решается конкретной проверкой.
Если предваряющие признаки оценены неправильно, неправильно предугадано их предсказание, тем хуже для нас.
1930–1941
Большинство современных ученых, считающих механический метод за нормальное требование естествознания, не предполагают, впрочем, что животный организм и на самом деле есть машина, или механизм, а только думают, что физиолог должен подходить к предмету своего изучения так, «как если бы он был механизм». ‹…› Странное раздвоение мысли здесь в том, что хоть на самом деле оно и не так, но будем все-таки думать, будто это так, ибо это кое для чего полезно.
Вместо таких ухищрений, конечно, естественно и правильно, однажды поняв, что организм не есть механизм, так и говорить, что он не механизм и не как механизм должен изучаться, но он всегда способен вырабатывать в себе механизмы, и одна из очередных и реальных задач физиологии в том, чтобы уяснить условия, как в организме вырабатываются механизмы, т. е. как и при каких данных немеханические зависимости, управляющие событиями в ткани и органе, превращаются в полносвязные механические приборы.
Конкретная истина имеет характер объективной проверки и суда над тем, как перед тем мы субъективно ошибались. Это так для инженера, для врача, для архитектора, для физиолога и для философа. Философ имеет здесь перед прочими своими товарищами лишь то преимущество, что в то время как инженер, врач, архитектор или физиолог в своих теоретических проектированиях сталкиваются с конкретной проверкой своих спекуляций на деле, философ со своими отвлеченными конструкциями может отодвинуть живую проверку своих конструкций ad calendas graecas…
Дурак успешно настаивает на своем. И он оправдывает свои успехи в философии самоутверждения.
Что предоставлена каждому достаточная свобода, это видно из того, что глупость и преступление против мировых связей не усекаются тотчас и дураку предоставлено долго настаивать на своем.
Дуралей! Не пробуй рационализировать то, разума чего пока не понимаешь!
Чем отличается диалектически мыслящий человек от человека, доверяющего только своей формальной логике? Тем, прежде всего, что он заранее стремится отдать себе возможно ясный отчет в том, что пренебрегается его формально-логическими критериями, предвидя, что именно в отсеивающихся и пренебрегающихся вещах может крыться то существенное, к чему имеющаяся формально-логическая теория является лишь первым приближением. В такой установке нет ничего нового! Ею жили именно великие натуралисты с Леонардо да Винчи и Галилея.
Далеко не все беспорядок, но есть свой особый порядок и смысл, который существовал, конечно, и ранее, только до поры до времени не улавливался за неумением его уловить! Таким образом в природе физиологической организации и ею определяется ‹…› устремление к успокоению на том, что представляется правильным и ритмично знакомым; но ею же определяется и то, что, хорошо усвоив сначала наиболее простое и сподручное, организм научается затем находить правильное и закономерное и в том, что до сих пор всего лишь раздражало, беспокоило, побуждало лишь уклониться и скрыться.