Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 52)

Очень понятно такое стечение обстоятельств. До поры до времени из научного аскетизма Вы позволяете себе принимать за установленные факты лишь то, что объяснимо из известной Вам теории. Но помимо Вашей воли и Вашего контроля в Вас копится ряд восприятий, независимых от Вашей теории. И рано или поздно масса этих независимых восприятий становится так громоздка, что приходится обратить на нее внимание, – допустить ее наряду с прежней теорией, – ибо она становится тяжеловесною. И как только Вы допустите ее, открывается множество удивительных и неожиданных чудес с точки зрения прежней теории. Реальность всегда шире, чем прежняя теория. Так школа Павлова наоткрывала целые ряды новых и неожиданных фактов, совсем непредвиденных классическою теориею «общей физиологии нервной системы». И да благо ей будет за то, что она вовремя отказалась от пут теории, а на свой страх принялась констатировать и собирать удивительные факты. Наука оплодотворилась совсем новым и неожиданным содержанием.

Придет, однако, время, когда теоретические умы пожелают согласить прежнюю теорию с вновь открывшимся опытом. Тогда прежняя теория преобразится, расширится и обобщится так, что старинные адепты ее едва ли будут ее узнавать.

Напряженная тетива должна разрядиться. Всякий случайный толчок будет способствовать разряду. Это доминанта, как «предрасположение к реакции», как «тенденция к разряду».

Творчество возникает в подсознательном. Человек вдруг открывает, что в нем поет мотив, складывается числовой ритм, достигают решения давно назревшие задачи. Дело «сознания» и волевого «намерения» будет тут лишь в том, чтобы повторить в раздельной и проанализированной форме, в шаблоне, то, что было дано явочно в досознательном творчестве. Что творчество не есть дело логического построения, дискурсии, это подчеркнуто было Кантом в том, что был признан примат «слепого синтеза» в организации мысли и сознания и наличие «синтетических суждений» обязательного значения. Явочными порядком возникала математика, астрономия, физика – все поле естественной науки. Логическому и систематическому сознанию предстояло учиться у этих явочных фактов, уяснить их возможности и природу и использовать их для своей практики.

Трудные для усвоения, вновь рождаемые новые идеи, новые восприятия и новые образы жизни должны иметь для себя достаточно подготовленную и обработанную почву, воспитываемую бытом – преданием «друг по другу». Отрицание этакой потребности в предварительном воспитании материальным бытом, приведение всего содержания жизни к «постоянным, нормальным потребностям натурального человека», – это и есть идеализм, типичный для Европы, с его органическим индивидуализмом.

Рано или поздно этот индивидуалистический идеализм приходит к нарочитой борьбе с битом, за безбытность, за отрицание всего, что сверх общепризнанных форм a priori, за спокойную самоудовлетворенность и за сведение всякой истины на causerie и на резонерство в духе идеологов, собиравшихся в Сан-Суси вокруг «просвещенного абсолютизма» (Ср. философию Маха с его «экономизмом». Воспитываться не к чему! Беспокоить себя уже не к чему. Да и задумываться серьезно тоже не к чему! Если уже нужен какой-нибудь особый «быт», то это быт жизни в свое удовольствие, с роялями и козетками, с балетами и вольтеровскими креслами! ‹…›.)

Вот мудрость самодовольного барства, потом самодовольной интеллигенции, потом все новых и новых самоудовлетворенных и самодовольных типов, которым предстоит еще прийти в историю!

Целые теории, целые миросозерцания и стили жизни созданы вот этим самоутверждающим духом приведения всего к себе, оправданием жизни sans gene, к жизни без обязательств, без поляризации, без напряжения к высшему. Эти миросозерцания созданы таким «безбытным» бытом и возвращаются к нему, подкрепляя его в его самоутверждении.

Те, кто упорнее всего возражает против диалектики в научном искании, защищает исключительно будто бы права формальной логики, сами фактически менее всего строго держатся формальной логики. Как только доходит до простого и ясного логического требования и хода их мысли, они становятся нарочито осторожны, боятся взять на свою ответственность последнее высказывание, подыскивают менее определенные и обязывающие выражения, «оставляют лазейку», – как выразился один мой приятель из ученейшей братии. И это говорит здоровое чутье, ибо опыт показывает, что наиболее прямой логический вывод приводит слишком часто к топорным положениям, скоро обнаруживается дефект всего искания.

Как же однако эти обходные и осторожные пути с «лазейками» могут приводить к чему-нибудь ценному в науке? Не иначе, как при том условии, что за ними кроется чутье к фактам, независимо от наших способов формулирования их. Это искание лазеек – есть выражение недоверия к нашему способу логического формулирования фактов, – признак, что содержание фактов переросло имеющийся запас научных понятий и дефиниций. То есть фактически признается, что нужно двигать имеющиеся понятия, переделывать их, найти более пригодные логические инструменты. Более храбрые и не боятся: 1) коренной переделки ходячих понятий; 2) выделения новых понятий, как бы ни нежелательно было перегружать и без того сложный инвентарь ходячих понятий; 3) не боятся формальных логических ошибок.

В том, как сложилась история наполеоновских походов, играло ли роль пространство, например, географическая топография событий? Да, конечно! Но ограничивалось ли дело именно законами пространства? Нет, конечно!

Но тогда играл ли решающую роль хронотоп? Что пространство в органической связи со временем и условиями времени играло определяющую роль для того, как протекали события, это несомненно. Но утверждать, что все решалось законами хронотопа, это было бы так же ошибочно, как и приписать все законы бытия геометрии. В том же порядке нетрудно усмотреть, что в событиях истории играет роль ботаника, зоология, физиология, но также и не ими определяется фактический ход мировых событий. В том же порядке придем мы к рубежу, на котором будет поставлен аналогичный вопрос для экономических законов. Играют ли они определяющую роль для хода мировых событий? Без сомнения – гораздо более близкую и конкретную роль, чем все предыдущие порядки законов более абстрактных и в силу абстрактности своей кажущихся более «универсальными»! Но исчерпывается ли экономическими законами все? По-прежнему и на прежних основаниях ответ отрицательный. Законы бытия не исчерпываются законами политической экономии. Приходится подниматься к еще более конкретным и, в то же время, более решающим законам Бытия!

Более содержательные законы Бытия, более конкретно и тесно обязывающие, это закон Собеседника, закон Заслуженного Собеседника, закон добра и зла, закон возмездия. Конкретнее и непосредственнее их всех – закон Милосердия!

Удивляются и недовольны тем, что Истина дана в мысли, в ее передаче, в слове, а не в принуждении, действующем на человека принудительно, через сому с ее аргументами здоровья и нормы, или через «органы чувств» с их принудительными сигналами, поскольку Истина рисуется бакеном, свидетельствующим о том, что фарватер опасен! Как это и почему нужно ‹…› «перемениться в мысли», в чувстве, в воле, чтобы стать восприимчивым к Истине?

А ведь если признать, что Истина дана именно в слове, в передаче ее словом мысли слушающего, то выйдет, что она есть уже почти непременно и перестройка для слушающего: ибо слушает он ее, пока она нова и еще не воспринята, воспринимается же, поскольку слушающий успеет на нее перестроиться!

Как же это так? Лишь будто бы через слово Собеседника и через нахождение этого последнего оказывается обусловленным столь необходимое для меня и постоянно данное в Бытии для всякого из нас! Не слишком ли «случайно» для этого слово, возможность его слышания и возможность, чтобы донесло оно именно истину содержательную и полную исторической жизни?

Не слишком ли мало все это нас обеспечивает, – не слишком ли это опасно для нашего самоутверждения?

Дело в том, что для приближения к Истине надо начать с отказа от вожделений самоутверждения, а это первый шаг к тому, чтобы открылся Собеседник, т. е. открылось сердце, и слух, и ум к Собеседнику; и с этого лишь момента начинается и путь (метод) к истине через брата, к истине живой, конкретной и содержательной, как она сама раскрывается в истории от родов древних и далеко впереди нас.

Нет смысла в мире кроме того, который я (человеческий ум) ему придаю.

Вот краткая формула имманентистов.

В мире есть свой смысл и свои законы, которые и мне впервые дают смысл моего существования, мышления и деятельности.

Вот краткая формула реалистов и онтологистов.

Наши марксистские мыслители думают именно в последнем направлении, исповедуя свое убеждение, что «бытие определяет сознание». И тут у них зерно будущего выхода к христианской истине! Открытая к смыслу Бытия душа увидит этот Смысл.

Только наследие интеллигентного имманентизма, безотчетно сохраняющееся в умах марксистов, налагает до поры до времени шоры на зрение этих искателей.

Мы не заработали счастия – иметь возможность передать после себя то, что нам дороже всего, – счастия, которым обладали наши деды и отцы, успевшие передать нам святое предание друг по друзе спасения и, значит, имевшие возможность отказать после своей смерти свою святыню, – Божие благословение. Это оттого, что сами они были в святом послушании тому, что передавали им их отцы и деды! Мы уже носили в себе самоупорство, желание начинать все с себя. Они жили смыслом мира, переданным им из благовестил; мы встали на путь жизни своим смыслом. ‹…› На плечах предания они могли понимать и видеть то, чего не видно нам из нашей гордой и самодовольной низины. И они были от того сильны, а мы обессилели в истории.