Алексей Ухтомский – Лицо другого человека. Из дневников и переписки (страница 38)
Прогресс действительно необходим во всяком деле. Но прежде всего надо исследовать и отдать себе отчет в том, отчего же его нет, что определяет его наличность! А у нас, вместо этого, принимаются делать потуги – как-нибудь на мелочах, на мишуре устроить себе видимость прогресса, только бы себя успокоить: вот, дескать, мы внесли свою лепту. А от этого легкомысленного отношения к прогрессу у нас сходит за либерально-просветительское дело всякая дрянь, начиная с моделей дамской шляпы последнего сезона парижской проституции до «шаловливо-игривого» отношения новой формации батюшек к церковной службе.
Это, конечно, тяжкий признак, что церковное искусство весьма мало прогрессирует, т. е. живет главным образом прошлым. Но это обстоятельство требует тщательного выделения всех своих исторических оснований, а не скоропалительного усердия по введению новых дамских шляпок или легоньких романсов в церковный обиход.
Иногда обмузыкаливание церкви идет сознательно, с обдуманной целью нарушить церковный чин, отучить церковный народ от обряда, преданность церковному искусству называют некоторые господа «обрядоверием» и считают благодарной культурной задачей – бороться с ним. И надо сознаться, что средство, в виде постепенного приучения к эпикурейской музыке, придумано очень хитро. Здесь скорее добиться упадка понимания и любви к церковному чину, чем прямыми прогрессивными выступлениями. Так поступают люди, проповедующие, что христианство должно быть усвоено как-то «отвлеченно». Так, например, желают во что бы то ни стало уронить перед читателями личность протопопа Аввакума. Профессор Каптерев упрекает его именно в неумении усвоить христианство «отвлеченно». Конечно, это очень хорошо, что проф. Каптереву удалось усвоить христианство отвлеченно, но это дано только избранным натурам. Людям с обыкновенной психофизиологической организацией приходится усваивать такие громадные и совершенно своеобразные дисциплины, как учение христианской церкви, с громадным трудом, постепенно вдыхая в себя великие идеи, постепенно преобразуя свою душевную деятельность в свете нового учения. А ведь люди с такой обыкновенной организацией и в конце концов не могут сказать о себе, что они «усвоили христианство». «Я только еще начинаю по-христиански жить», – говорили великие подвижники древности на склоне своей жизни. Так что если «усвоить христианство» понимать в смысле: по-христиански жить, просветиться и преобразоваться в Духе Христове, стать новой тварью ‹…› то для обычной человеческой организации это дело постоянной, самой конкретной борьбы и труда, а не отвлеченных постижений. И Аввакум не составляет и тут ‹…› исключения из общего правила. Исключение составляют скорее те, кому удалось «усвоить гармонию отвлеченно», но надо сказать, что это «отвлеченное постижение» оказывается в большинстве случаев простым самообманом: убежден ведь русский интеллигент, что он постиг христианство «отвлеченно», трактует о христианстве направо и налево как о чем-то совершенно известном, принимается за сравнительную оценку христианства с будущим; а на деле остается самым невинным мальчиком, представляющим примерно о жизни в Христовом Духе.
Напротив, христианство не познается «отвлеченно», это не алгебра и не метафизика. До усвоения его нужно понять заново всю человеческую природу целиком, в том числе и его художественную сторону; нужно христианское искусство, нужен церковный обряд.
Как это не чуют и не домекаются, что их «декады» до глубины своей буржуазны и произвольно-идеалистичны, антибытийственны и антиисторичны?! Творчество, искательство и искусство выдают человека и его подлинную начинку гораздо ранее, чем его текущие слова и дела! А коэффициенты, вроде недельной восьмерки, заданы в основах бытия.
Бывают времена и в упадке истории, когда дух жизни остается только в искусстве и только к искусству может прибегнуть человек, чтобы утолить духовную жажду деятельности.
1911
Сон: в Ярославле за всенощной, где-то в монастыре; потом на Волжском откосе, на пристани, с попыткой уехать: не удалось уехать; иду с больными ногами по откосу, по съезду. Встречаю человека, видевшего меня за всенощной в монастыре, – сочувствует моей болезни ног.
Откос ночью; река, как стальная, видна внизу широкой лентой. Стоим на темном, сыром горбыле гористого берега. Под ногами доски и стружки, опилки. Должно быть – лесопильня на Волжском берегу. Недалеко сторожка. Какой-то славный знакомый мужик около… Вдруг тревожный, очень громкий звук, – не то пароходный гудок, не то – гудок на сторожевой вышке. Бежим по горе: вдали, на завороте с реки в затон какое-то судно с разгорающимся пламенем на задней части палубы. Другие суда стоят безмолвно. Горящее судно как будто двигается: это небольшой, жалкий пароходик идет в затон, все быстрее и быстрее приближаясь к нам. Наконец, он в нашем траверзе, мчится с необычной быстротой, объятый пламенем: каково-то команде и, особенно машинной команде, на нем! Большой казенный пароход, завернувший полным ходом с реки в затон, идет параллельно горящему пароходику, ближе к берегу, как бы стремясь изолировать его от берега. Пока не видно, чтобы действовали брандспойтами. Горящий отчаянно свистит и начинает заворачивать налево к отмели. Казенный пароход начинает заливать… Потом, как будто, заливаю уже я сам, брандспойтом из моих рук. Пароходик спасен и, кажется, все благополучно. Но пароходик молчалив и пуст.
Когда вы читаете научные, настоящие научные труды, вроде тех, что давал нам покойный проф. Болотов, или что дает в области биологии Шеррингтон, то вы понимаете, что это говорит с вами ваш настоящий друг, который стремится только к тому, чтобы облегчить вам разумение действительности, – который хочет открыть вам двери до сих пор закрытые. И тут вы понимаете высокое значение термина «научный», «научно». Это признак именно того благоволения, которое двигало людьми, чтобы облегчить, раскрыть малым силам то, что для них закрыто. Это – нечто совершенно противоположное «авторитету», который хочет только «свернуть этих малых сил в бараний рог».
Но когда вы берете в руки эти обычные статьи с массой подстрочной цитации или эти толстые книги, издаваемые во всеоружии «научной» внешности, то тут вы, при некотором внимании, скоро понимаете, что авторам нет ровно никакого дела до вас, до вашего разумения, для облегчения вам путей разумения. Вы не понимаете, зачем эти авторы так пространно говорят о том, что сами они плохо себе представляют, – зачем это обилие гипотез; зачем эти выпады и такие ненавистнические выпады по адресу тех, кто мыслит иначе. Вы понимаете, что здесь автору дело только до самого себя, он пишет это только для самого себя. И здесь вы понимаете всю правду той характеристики термина «научный», «научно», что дал Джемс.
Если в первом случае «наука» есть преимущественно царство терпимости, то здесь, в последнем случае, вам не простят ни одной оригинальной мысли: это – царство приземистого, узенького и ревнивого хозяйства «авторитетов», и здесь всякий пишущий прежде всего лезет в авторитеты, навязывает себя в мыслители и в авторитеты.
Кажется, что человек по природе своей деспот, так что и в борьбе с деспотизмом он опять оказывается деспотом. Только «прагматисты» достигли, по-видимому, точки зрения по ту сторону деспотизма. Да еще наш русский мужик, пока он не оторван от родной деревенской почвы, стоит очень высоко в отношении терпимости в хорошем значении этого слова.
Я знал одного старика-доктора с дарвиновской наружностью, старинного «поборника свободы русского народа», который, однако, прожил век свой в Швейцарии. Он сверкнул глазами и глубоко оскорбился, когда я, желая поддержать его горе, сказал: «Это дело Божие, что умер Ваш друг». Сначала я думал, что это сверкание глазами и вид оскорбленности есть только «фигура», подобающая для мундира русского либерала «из господ», который век свой носил этот старик. Но потом оказалось, что старик действительно глубоко оскорбился, даже прямо