Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 39)

Для каждого из нас общественное мнение есть сила, гораздо более настоятельная и ведущая, чем об этом думают. Джэмс говорил, что каждый из нас имеет столько личностей, сколько есть групп людей, мнениями которых он интересуется. Неприметно для себя человек действует в направлении то одной, то другой человеческой группы, в духе которой в данный момент он мыслит. Вот почему такой труд лежал на Лоте в том древнем городе, посреди которого ему приходилось жить. Неприметно для него окружающая атмосфера влекла его на свои пути. В этом сила предания.

Надо различать бездумно-верующих людей от прочих. Это – бездумно предающиеся инстинктам и самооправдывающиеся в своем инстинктивном самоутверждении зоологические люди, они же и свинские «оптимисты». Такими были те язычники, которым уподоблялся Гёте. Такими выступили в свое время люди Ренессанса. Трудно, конечно, от языческого оторваться, разочароваться в языческой «очевидности», преодолеть мудрование самоутверждения и двинуться в путь за Авраамом ко граду новому.

Человеческое понятие и образ реальности всегда есть проект и предвидение предстоящей реальности. Кто лучше и дальше предвидит события, решается в конце концов не тем, «примитивное» ли перед нами мышление или «культурное», но тем, которое из них оправдывается делами, практикой и событиями приходящими.

Реальное мышление знает очень хорошо, что мысль человека это уже начатки действия и проекты, так или иначе могущие осуществиться и направленные на то, чтобы осуществиться. Потому-то так бдительно следят за тем, что думается человеку! Человек – существо могущественное и способное делать многое новое, притом не только в смысле вавилонского и египетского воздвигания садов и пирамид, но в смысле Израильского царства мира, в котором нет более порабощения и рабства, а человек отпущен возрастать в лучшее. Мы притом, обыкновенно, умнее в своих действиях, чем в своих мыслях! В мыслях мы твердим себе, что то, что думает человек, это «совершенно субъективное» и не могущее интересовать тех, кто ищет лишь «объективных» закономерностей. Это предания германской философии и уклада мысли Ренессанса! Фактически же мы весьма внимательно прислушиваемся к тому, что «субъективно» думается ближнему, и стараемся воздействовать на эти мысли, ибо это тоже зародыши действия, и что сегодня прошептано дома, завтра будет осуществлено на площади.

Именно оттого происходит событие на площади, что до этого мысль о нем была допущена втайне и не была ей противопоставлена другая мысль, которая ее тормозит или ограничивает. Это к нормальной характеристике доминанты: ее все подкрепляет и она скрывает в себе тенденцию расти до открытого выявления в действии. Требуются меры для предотвращения этой лавины и обвала в горах!

Вполне усвоенное не значит формально бессодержательное. Это некоторое содержание реальности, ставшее инструментом дальнейшей жизнедеятельности, органом жизни. Кошки испытывают настоящую тревогу, когда в известный час отсутствуют известные им люди в столовой и пришло время завтрака или обеда. Они бегают, кричат, явно зовут нужных людей, требуют возобновления полностью привычной и усвоенной обстановки. Когда это достигнуто, они переходят к очередным делам: лижутся, охорашиваются, укладываются спать!

Не анекдот (или высокоскверный анекдот) то, что в XIX столетии студенты Духовной Академии устраивали всепьянейшую иерархию с кощунственной хиротонией; что устраивали они в Вербное Воскресение выезд своего патриарха на корове в Лаврские ворота; не запретило им внутреннее чувство посягать на древнехристианский праздник; чем так оглушено было их сознание и сердце для того, чтобы чувствовать символику своих действий! Ведь ни одно действие не проходит даром, ничто не дано для глумления, всякое наше действие несет в мир новое и ответственное дело, от которого пойдут далекие последствия для человечества. И это они-то занимались «обличением раскола», обличенные до последних рубежей в своем безумии, слепоте и глухоте к делу, которому предполагали как-то служить! Если бы способны были почувствовать просто одну «художественную правду» своих поступков и действий, символическое значение того, что делали и считали за «ничто», то молчали бы, как рыбы, не помышляя о том, чтобы кого-либо обличать, кроме самих себя.

Что они понимают под «жизнью»? Когда истребляются громадные леса со всей той жизнью, которая в них укрывалась, ради только того, чтобы обеспечить комфортом свою маленькую жизнь с ее маленькими удовольствиями, то совершенно ясно, что под приветствуемой ими жизнью они разумеют свой комфорт, свой маленький развратик, свои немудрящие удовольствица. И при этом замечательная черта самодовольства, этого поистине безвыходного порока людей: вместо того, чтобы внимательно изучать то, как и чем люди живут и живет мир вообще, навязывают себя в пример, настаивая на том, чтобы все делались такими, каковы они! Поистине положение глухое и безысходное, ибо видеть кроме себя уже ничего тогда более нельзя.

В Духов день 1917 г. были расклеены афиши на углах и заборах Васильевского острова, приглашавшие от лица старых революционеров: Морозова, Фигнер, Чайковского и т. д. к «организации духа». Эти бедные, духовно дезорганизованные люди приглашали народ к организации духа таким тоном, как будто они-то знали эту тайну и путь, как надо организовать дух, а народ без них не мог знать об этом ничего путевого! Такая несчастная и жалобная самонадеянность! Наши преобразователи жизни мечтали о «равенстве», как обеспеченном факте для всякого желающего. А оно может быть только трудным обязательством, приобретением подвига и самодисциплины человека и человечества. Так и «благоволение» совсем не само собой идущий процесс, ясный a priori для всякого! Это трудный плод переработки всего человека в его корнях и установках его жизни. Так глубоко заблуждались в этих «теоретических основах этики» Декарт, Спиноза и Кант, считая благоволение за само собой разумеющийся и всегда данный во всей ясности факт.

До закона смерть действовала слепо, не достигая сознания и мысли, не ставя на очередь вопроса о себе и своем значении в уме и сердце человека. По мере того как смерть стала доходить до сознания человека, она начала быть великим педагогом человечества. Так в Библии, так и в сократовском понимании философии. Смерть, как страшный для человеческого сознания рубеж, перед лицом которого человек закаляет веру в правду и милость, – бессмертны они в самом деле: «Я скажу, что мы не только не получили никакого вреда от этой смерти и осуждения (если только станем бодрствовать), но даже имеем пользу от того, что сделались смертными… Отсюда венцы мученические, награды апостольские; так оправдался Авель; так оправдался Авраам, принесший на заклание сына; так оправдался Иоанн, умерщвленный за Христа; так оправдались три отрока; так оправдался Даниил» (Златоуст).

«Сосуды гнева» во всемирной истории: фараон, Навуходоносор, Сеннахериб, Камбиз и т. п. Вот высоко-типичное место в истории. Даже до сего дня жестоковыйное и упорное самоутверждение употребляется в истории для наказания и научения заматеревшей в самоутверждении жестоковыйности! Можно сказать: это закон самоуничтожения для болезни самоутверждения в человечестве! «Как фараон не захотел воспользоваться долготерпением для покаяния, не уготовал себя во гнев, то Бог употребил его на исправление других» (Златоуст). Это та же мысль, что и о смерти. Смерть от греха, чтобы уничтожить грех. Самосъедание порочного в мире и истории.

У христиан вера принимается как орган предвосхищения истины. У внешних она принимается как самодовлеющая идеалистическая настроенность, как психологическое состояние, могущее быть рекомендовано по тем или иным основаниям. Внешние, – прежде всего христианские еретики, – сами себя и критикуют, когда критикуют «фидеизм» в качестве специальной установки действия. В наших глазах не всякая «вера» есть уже и истина, но есть вера истинная, когда она вера в истину; ибо истина бытия познается человеком не иначе, как верою, проектированием на расстоянии, предвосхищением будущего, совестью. Внешние же – самое состояние веры, экстаза и энтузиазма превращают в суррогат истины. С нашей точки зрения это и есть опасное порождение идеализма, мистическое извращение гордого человеческого сознания.

Знание – осязание, вера – зрение. Одним осязанием, как оно ни достоверно, нельзя открыть и понять, что такое солнце. Сняв, ради метода, голову с ее высшими рецепторами, нельзя узнать ничего.

Характерная и загадочная зависимость: человечество показало себя весьма заинтересованным в том, чтобы была устранена мысль о космической ответственности человеческих дел; при этом «философы» оказались склонными ставить Богу в упрек «аморализм» природы; с другой стороны, истинная надежда и установка жизни устремлены именно на этот индифферентизм Космоса к добру и злу, дабы избежать мысли об ответственности жизни! Все усилия и пафос Ренессанса в том, чтобы «освободиться от обязательств» и превратить обиход жизни, в том числе и брак, в забавное отправление природных побуждений, по возможности без «закона», без «правила», без «вынуждения», а в свое удовольствие. Существенно другой мотив, конечно, там, где предупреждается слишком упрощенное и прямолинейное перенесение на Космос условно-человеческих представлений о добре, зле и возмездии.