Алексей Ухтомский – Дальнее зрение. Из записных книжек (1896–1941) (страница 38)

Очень циничное миропонимание и очень циничное понимание общественных отношений в пределах того, что успела усвоить, т. е. в пределах коротких рефлексов и легко обозримых зависимостей, убеждение, что и дальше должно быть то же. Вот боление этой дамы! В том, что успела подчинить себе, или в чем пережила хотя бы иллюзию понимания, успела насадить и свое дурное самоутверждение. «Увидевши себя в саду, себя садовником вообразила и тотчас же свои порядки водрузила»… Итак, надо еще знать себя, свой состав и степень ценности для бытия – прежде чем поставлена, в качестве нормы, максима, делать «вещи в себе» «вещами для меня»! С самокритики надо начинать! Иначе получится бедствие в том смысле, что в том, что усвоено, свинство обеспечено, идем далее…

Насколько трудно управляться с инерционною силою своей доминанты, это знает всякий, пытавшийся победить самого себя – изгладить влияние своего внутреннего предубеждения и уклада на свои текущие дела. Человеку представляется, что он все может, пока дело идет об абстракциях, о тех значках, которыми отложился прежний опыт в верхних интеллектуальных слоях. Здесь, как будто, в самом деле удается «повернуть мир». Но как только дело идет об ограничении своих, специфически эгоистических исканий, наталкиваешься на массовое сопротивление, в котором энергия пропадает так же, как звук в пустой бочке! Стена глухая и немая ограждает внутреннего человека от того, что есть над ним, пока он сам не двинется навстречу и не начнет преодолевать себя!

Хочется жить вслепую, на коротких рефлексах, заполнив ими все существование. Вот откуда пафос ренессанса и желание свести всю высшую жизнь организма на не подлежащие критике рефлексы. Машины – рефлексы. О них остается сказать лишь то, что они есть и идут само собою, не требуя никакого вынуждения, воспитания, подвига и т. под. Заманчивое представлялось в особенности в возможности жить безответственно, скользя гладко, всего лишь разряжая заранее заданные потенциалы. Есть в лучшем случае лишь геометрия, пучок сил, рой пчел! Отсюда характерная тенденция к борьбе с историей! Попытка сделать людей методологически лишенными истории, не помнящими родства. Попытка упразднить историю и убедить в том, что в мире вообще нет обязывающего ни в прошлом, ни в настоящем, ни, стало быть, в будущем.

Совершенно обыденный факт, что человек, внимание которого застлано текущими ближайшими впечатлениями и короткими рефлексами, не успевает в них разобраться, уловить их выгодную или невыгодную сторону, и лишь много спустя в другой обстановке начинает отдавать отчет в том, как надо было бы поступать, если бы можно было оказаться снова в прежних условиях. Можно даже сказать, что это особенно ценный дар и мудрость, когда человек оказывается способен очень быстро оценить ближайшую обстановку, не растеряться в коротких рефлексах и «уловить существенное» в мелочах текущей обстановки. Для этого нужен Наполеон, Тюренн и Суворов, чтобы сразу уловить в текущей обстановке главное для того, чтобы достичь желаемого. Так самое близкое и нагляднейшее может оказываться препятствием для понимания главного, пребывающего, того, что должно быть!

Как это и почему совсем простой русский человек прежних времен бывал так доволен, приехав в Питер и наблюдая тогдашние особенности жизни в нем, столь далекие и, по существу, не сочувственные к тому, как и чем привык существовать деревенский простец? Ведь этот приезжий простец ухитрялся наблюдать с удовольствием и даже своего рода гордостью изысканные гастрономические товары, вывозимые из Парижа, превосходных коней в удивительных упряжках, удивительных и гордых швейцаров в поразительных мундирах с гербами и т. д. И все это только от того, что любо бывало приезжему простецу побывать около счастливого существования, около людей, удовольствованных всем, чего им хочется! Милое наивное удовольствие за удовольствие других и удовольствованием других! И этакое состояние было доступно, конечно, лишь по существу щедрому человеку, который сам-то не дрожит для себя за каждую семитку, – простецу, органически чуждому каких-либо элементов зависти и искательства для себя своего…

Радовался на счастливых людей, с приветом относился к заведенному механизму жизни, в котором все так заведено, что так уж кругом идет счастливый обиход сытых и беззаботных «господ». А сам-то оставался свободен ото всех этих «фараонитских мяс», дорожил своею свободой и всегда оставлял за собою открытый путь к тому, чтобы уйти от всего этого и идти вперед к тому, что остается всегда впереди, к почести вышнего звания! Можно сказать, весь секрет нашего простеца с точки зрения питерских эпикурейцев и был в том, что, радуясь на их обиход, сам-то простец отнюдь не хотел для себя этого обихода и даже почел бы его для себя делом неподходящим, недостойным и неприличным! Однако эпикурейская стихия не могла оставаться без заразительных последствий. И вот постепенно начинались отравления – сначала на лакеев, швейцаров, дворовых, а потом все далее!..

Это своеобразное, благоволящее и глубочайше-терпимое отношение к «господам» без сколько-нибудь серьезной критики их быта и существа получило довольно выпуклое выражение в том, что наше купечество, промышленное крестьянство и вообще народ ничуть не обиделся и даже не заметил несообразности, когда прелестный кавалер Александр I заявлял о своей обиде и своей решимости по поводу нашествия Наполеона, что он, галантный кавалер, со своей стороны «скорее отрастит бороду и наденет длинную мужицкую одежду, чем помирится с примирением с завоевателем». Народу, считавшему делом приличия и благочестивого предания – бороду и длинную одежду, говорить в лицо, что уж лучше уподобиться всему этому и пожертвовать скоблеными щеками и белыми портками господского обихода, только бы не подчиниться врагу, – это было бы делом невозможным, если бы не было уже тогда совершенного расхождения между народом и «господишками», им же «закон не писан».

Все дифференцирующееся, множащееся и, однако, не теряющее единства, – значит сохраняющее это единство во множестве через гармонию, – вот организм в своей истории развития, пока она ему удается без нарушения, без изъяна, без преступления, без измены дорогому и доброму! Знамя-то, влекущее за собою, остается все-таки всегда впереди, не отягченное и не связанное разваливающимся множеством своих произведений!

Организм – оркестр из множества инструментов. Гораздо вероятнее в термодинамическом смысле состояние какофонии этого многоинструментального множества, когда каждый участник будет издавать звук своего инструмента по-своему! В этом смысле болезнь и дисгармония – состояния более понятные и вероятные, чем здоровье, т. е. физиологическая координация всего многообразного множества в гармоническую деятельность.

У меня был повод сказать, что нет такой человеческой деятельности, которая по истечении известного времени не сложилась бы в традицию, в быт. И я оттенял, что тут нет ничего худого, а есть немало хорошего. Прежде всего традиция дает систему, организованный покой, возможность идти в своих делах далее. Образование прочного быта всегда обещало в истории начала больших достижений. Европейские культуры Нидерландов, Швейцарии, Англии, Швеции, Германии – это прочные культуры быта, на которых так мощно расцветала европейская индустрия и европейский город, европейский капитал. Но тут же и сейчас мы вспоминаем, что организация покоя несет за собою и все порочные начатки человечества: притеснение, отбор фешенебельного общества, начала эксплуатации, разврат и нищету.

Сами не знают, что делают. Что делают они сейчас, откроется потом, может быть долгое время спустя, так что и сами деятели нынешнего момента с удивлением и изумлением поймут тогда впервые смысл нынешних своих поступков.

Культура тщеславия, самоутверждения и жадного искания «счастия», – типичные черты индивидуалистической европейской культуры! «Глумящееся ведение» (Исаак Сирин) – типичный плод этой культуры, вытекающей из глумящегося уклада жизни, из забавляющегося существования, желающего знать везде лишь игрушки вместо страшного. Горе последнее там, где даже из церковного быта делали забаву, из святых икон, ради которых и пред которыми умирали люди, делали праздные коллекции! Это говорит о том, что Содома укрепилась и заматерела так, что излечить ее может только огненный суд истории.

Одно дело агностицизм, как гордое утверждение, что некоторые стороны бытия я не только не знаю, но и не обязан знать, а потому и не могу знать, и могу не знать. В конце концов это все тоже тайное самоутверждение и самооправдание, а вместе желание изолировать себя от обязательств со стороны бытия, мира и среды!

Другое совсем дело признаваться и ощущать фактическое неведение не только сущности бытия, но и всего завтрашнего дня, своего собственного нутра и того, к чему меня повел сегодняшний день и то, что я сделал в нем! По представлению Пролога неведение рядом с забвением и нерассуждением есть знак греха и страсти. Вместе с тем гордыня всезнайства считается признаком забвения!

Именно потому, что ты стал ко мне близко, оттого я тебя и унижаю и третирую, как ничтожество. Вот установка рабского состояния человека. Понятно, что при такой установке христианская дорога жизни оказывается закрытой и не может быть понятной для человека, поскольку раб ждет в Божестве порабощающего, все уничтожающего, безапелляционного величия вроде Александра Македонского и того, чему сей македонянин поклонялся в своем абсолютизме. Раб говорит и думает про себя: за Божество я могу и буду признавать то, что уничижает и уничтожает меня!