Алексей Тихий – Гвозди смутной жизни (страница 4)

– Упырь – мёртвый, а бес – он живой, и он злой! Что-то так домой захотелось, уже мурашки по коже бегают, чувствую я, нечисть рядом, – всхлипывая, начал Федя и хотел продолжить, но его перебил Егор.

– Замолчи, Федька! Идем быстрее. Если и бесы, и упыри тут – нам надо бежать, пока они не решили, кого им первым наказать за то, что мы здесь бродим, – отрезал Егор и ускорил шаг.

Сумрак сгустился почти мгновенно, словно кто-то набросил на мир черное сукно. Июньская ночь в Каменке была густой и чернильной.

Ребята перешли на быстрый, крадущийся шаг. Их лапти тяжело хрустели по сухой земле и мху, и каждый звук казался оглушительным в мертвой тишине погоста. Среди покосившихся крестов, которые теперь больше напоминали сломанные, изогнутые пальцы, тянувшихся к небу, и плетенных, рассыпающихся оград, они спотыкались о неровности земли. Ветхие домины – маленькие сарайчики для усопших – казались приземистыми, притаившимися хищниками.

Кладбищенская тишина перестала быть просто отсутствием звуков; она стала физически давить им на грудь, наполняя воздух невидимой, гнетущей субстанцией. Федька тихо всхлипывал, зажимая рот ладонью, а Лука не мог оторвать взгляда от тени, отбрасываемой высоким, одиноким крестом, который казался ему сейчас наблюдателем. Им казалось, что они не просто заблудились среди мертвых, а забрели туда, куда смертным вход запрещен.

Внезапно справа, у самой заросшей могилы, где некогда стояла какая-то каменная плита некогда зажиточной крестьянской семьи, теперь покрылась густым, бугристым лишайником, раздалось резкое, скребущее шевеление. Это был звук, чуждый дереву и земле – звук резкой, животной суеты.

Мальчишки остановились как вкопанные, их сердца заколотились с бешеной частотой. Они замешкались, не зная, куда бежать: вперед – к неизвестности, или назад – что означало бы напрасный поход.

Из-за низкого, полуразрушенного надгробия, словно выплюнутое из-под земли, на них вылетел черный, волосатый комок. Он был низко прижат к земле, абсолютно черный на фоне бледного, подернутого дымкой лунного света, и издал звук, который не был ни рычанием, ни лаем, а чем-то средним – хриплым, утробным скрежетом. Зверь, весь взъерошенный, с длинной, свалявшейся шерстью, обнажил желтые, неровные зубы в оскале.

Это была старая, оголодавшая кладбищенская псина, вечно бродящая по окраинам Каменки. Но в нарастающей темноте и под действием страха, вызванного шепотом о бесах и упырях, ребята увидели не собаку, а воплощение кошмара, черную тварь, вырвавшуюся из могилы.

Паника взорвалась в их головах. Фёдор издал беззвучный крик и побежал, не разбирая дороги. Лука последовал за ним, спотыкаясь о кочки.

Егор, в приступе животного ужаса, инстинктивно выхватил из-за пояса отцовский тесак, который приготовил заранее. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, но в спешке, с которой он пытался одновременно бежать и обороняться, оружие выскользнуло из его потной ладони и с глухим стуком ушло в мягкую землю, прямо у края одной из старых могил.

Бежали долго. Страх затуманил разум, и мальчишкам казалось, что прошла целая вечность. Из погоста выбежало только двое…

– Лука, ты живой? Не черт, не упырь? – запыхавшимся голосом и перебиваясь, протараторил Федя.

– Живой, живой. А где Егорка? Он же за тобой бежал! – с тревогой крикнул Лука.

Мальчики бегали по ту сторону деревенского погоста вдоль границы, боясь заходить на его территорию, и кричали Егорку, чтобы тот шел на их голос. Тревога нарастала, с каждой минутой таяла надежда на возвращение Егора.

Спустя час, когда мальчики сидели на опушке вольной рощи и думали, что говорить родителям пропавшего друга, со стороны кладбища зловеще приближалась черная фигура. Федька отпрыгнул в сторону, а Лука схватился за корягу. Фигура шла неумолимо и выла, словно призрак. Туман слегка рассеялся, и темный силуэт показался на опушке. Он был похож на Егора, только чумазый и скрюченный.

– А ну стой, морда! – с ужасом и в то же время воинственно крикнул Федя.

– Не приближайся, бес! Зашибу! – размахивая корягой и закрывая глаза от страха, начал Лука.

– Дурни, вы чего? Это я, Егор! – всхлипывая и утираясь, завопил Егорка.

– Егора съели, а ты, бес, всего лишь притворяешься, покажи свои рога! – кричал Федя из-за спины вооруженного Луки.

Егор обиженно отвернулся и уселся на опушку и громко зарыдал, бормоча о том, что не нашел батин тесак и теперь дома ему несдобровать. Федя и Лука обступили чумазого Егора и поняли, что никакой он не бес.

Ребята сели втроем, Лука достал ломоть черствого хлеба и поделил между друзьями. Они жевали в тишине и думали про себя, что зря все это затеяли, никто не знал, куда идти дальше.

Тем временем настала глубокая безоблачная ночь, безжалостная и чистая, полностью вступила в свои права. Небо, освобожденное от дневной пелены, раскрылось во всем своем бездонном, чернильном величии. Звезды высыпали не бледные точки, а яркие, холодные алмазы, нанизанные на черную нить космоса, их свет едва проникал сквозь густой воздух.

Земля наконец остыла, но теперь её наполняли иные звуки. Пение сверчков перестало быть просто фоном; оно стало нарастающей, лихорадочной трелью, похожей на гигантский нестройный оркестр, играющий за пределами слышимости человека. Каждая трель казалась попыткой заполнить пустоту, оставленную мальчишками.

Над лесистой полосой, служившей границей погосту, сгущалась тяжелая, влажная прохлада. В густой роще, граничащей с кладбищем, раздавалось тягучее, протяжное угуканье неясыти. Этот звук, глухой и скорбный, проникал сквозь ветви, словно сама ночь вздыхала о чем-то потерянном.

На погосте воцарилось особое оцепенение. Могилы, едва различимые в темноте, казались теперь не просто камнями, а набухшими темными холмами. Лунный свет, бледный и безразличный, падал косыми лучами сквозь редкие кроны, высвечивая лишь отдельные детали: белесую шляпку гриба на старом пне, пятно белой пены на брошенном тесаке Егора.

Тишина здесь была тяжелее, чем в поле: это была тишина, в которой, как казалось, можно было услышать шорох ветра, шевелящего сухие листья на чужой могиле, или медленное, неторопливое движение того, что осталось под землей. Вся эта картина создавала ощущение, что мальчишки не просто убежали, а растворились в самой ткани ночного мира.

Темную пелену разорвал слабый магический свет танцующего огонька из глубины рощи. Три друга словно загипнотизированные уставились на этот маленький свет, дающий надежду, что их поход не напрасен.

– Вы тоже это видите? Или это только со мной Леший шутит? – не отрывая глаз от огонька, вымолвил Федя.

– Кажется, это и есть тот старец, которого мы ищем. Лука, поднимайся! – сказал Егор, помогая подняться Луке, который долго сворачивал мешок.

Страх, загнавший мальчишек в глушь кладбища, внезапно отступил, сметенный невидимой силой. Они шли на свет, словно ведомые путеводной звездой. Свет этот был мягким, пульсирующим, вырывающимся из темноты рощи, где не должно было быть ничего, кроме сырости и неясытей.

Они дошли быстро, словно сама земля под ногами стала мягче и подталкивала их вперед.

Перед ними открылась картина странного, уединенного покоя. В центре небольшой, чуть притоптанной поляны, служившей очагом, сидел старец Власий. Он был весь окутан оранжевым свечением костра, но его фигура казалась неподвижной и древней, как часть самого ландшафта. Спина его была широка, а движения – медленными, почти ритуальными. Он бережно и неспешно бросал в огонь сухие, сучковатые ветки. Каждая искра, взлетая вверх, на мгновение освещала его темную, словно высеченную из дерева голову.

Неподалеку, чуть в стороне от костра, виднелись очертания землянки. Она была не просто ямой в земле, а аккуратной, приземистой постройкой, крыша которой поросла дерном, делая ее похожей на поросший холмик.

Но самое странное располагалось у входа в это жилище. На крепко вбитой в землю палке, словно жуткий, но привычный оберег, висел массивный, пожелтевший череп. Это был череп крупного копытного – возможно, лося или старого быка – с длинными, отполированными временем рогами, которые ловили скудный свет.

От ужаса, охватившего их на погосте, не осталось и следа. Здесь, рядом с этим огнем и этим молчаливым старцем, вся атмосфера изменилась. Обстановка излучала глубокое, почти осязаемое тепло, которое, казалось, проникало сквозь одежду прямо в остывшие кости. Это было небывалое спокойствие – такое, какое бывает только там, где нет нужды спешить и бояться. Ребята замерли на границе света и тени, чувствуя себя не незваными гостями, а давно ожидаемыми путниками.

– Не тронула вас собачка, пожалела… Подходите ближе. Не стойте, как тени у входа. Не бойтесь. Череп тот – просто метка для своих. Он смотрит на тех, кто с дороги сбился. – не отрывая глаз от костра, заговорил старик. Голос его был тихим, но резонировал, словно звук, извлеченный из старого дерева.

Мальчишки, обступая Власия, сели возле него без слов, эта молчаливая договоренность созрела сама внутри детских голов.

– Сперва выпьем отвар, и я поведаю вам, как на самом деле было, есть и будет, – произнес Власий, протягивая мальчикам глиняную кружку, из которой шел густой, пряный пар.

Егор отпил первый. На вкус отвар был горький и в то же время отдавал чем-то одновременно душистым и забродившим. После двух больших глотков он передал флягу по кругу, который замкнул старец.