Алексей Тихий – Гвозди смутной жизни (страница 5)

– Пейте. Это не просто травы. Это память. – Протяжно сказал мудрец.

Ребята жадно сделали еще по глотку, и сразу разлилось по телу теплое, пьянящее одурманивание, словно они выпили нечто, способное заглушить дурные мысли.

– Дедушка… Мы тут от упырей бежали… А ты не боишься? Ты тут один, а та собака на кладбище явно есть волколак (оборотень), – Федя с трудом выговорил слова, глаза его округлились.

– Упыри? Бесы? Это сказки для спящих. Вы боитесь обрывков, дети. Вы боитесь не прошлого, а того, что вы о нём знаете, и знание это ложно, – Власий наконец поворачивается. Глаза его кажутся глубокими, словно колодец.

– Но… У нас есть вера. Крещеные мы. Но сейчас в сомнениях, потому как предки наши были… язычники. Род, духи реки… А мы ведь не глупее их, – говорит Лука, пытаясь удержать мысль, отвар уже начал путать ему язык.

– Язычество. Сказки про медведя-предка. Вы думаете, это и есть начало? Ошибаетесь. Всё это – осколки. Суеверия. В этом смысле вера Христова сильнее, потому что целостная и молодая, – усмехается старец, отчего в отблесках огня его морщины кажутся глубокими ущельями.

– Осколки чего, Власий? – Нахмурившись, спросил Егор.

Власий бросил в огонь толстую ветку, и пламя на миг вспыхивает выше. Казалось, что перестали летать птицы и стрекотать сверчки, а старик продолжил:

– Была Великая Стена, а за ней Империя Тартария. Не то, что сейчас, где цари-самодержцы, где один человек решает за тысячи. Там было Вече. Свободный закон, избранный старейшинами, без единого князя. Они знали о Едином Источнике, о Творце всего сущего, а не о десятках духов леса, которых вы теперь боитесь и задабриваете. Ваш «языческий Род» – это лишь то, что осталось, когда люди забыли, как говорить с Великим Народом, как управлять самими собой.

– Без царей? Как это? Кто главный? – Спрашивает Фёдор, полусонно качая головой.

– Главным было слово простых людей! А потом пришла тьма, дети. Пришли те, кто захотел быть главным из людей. Они разбили Вече, они раздробили единое знание на суеверия и разбились на племена и отдельные волости. Стали забывать истоки и начали идти вспять, а потом пришел крест, – Власий говорил спокойно и размеренно, словно убаюкивал.

– Значит, наша вера идет все же оттуда? – произнес Лука, смотря на огонь, который кажется ему сейчас огромной, живой сущностью.

– Ваша вера и одна, и другая – это лишь слабый отзвук. Люди забыли, как строить Державу, где каждый – сам себе хозяин перед лицом Единого. Вы ищете ответы в этом поблекшем язычестве, в страхе перед лесными духами и проклятыми мертвецами. Но оно – лишь пыль, осевшая на окне давно заброшенной избы, и ветер играется с этой пылью, образуя из нее обманчивые узоры. До крещения, до княжеских междоусобиц, существовала иная сила, иная правда – имя ей Тартария, – на полтона выше произнес Власий и отпил из кружки.

Отвар усиливал эффект, делая восприятие старца почти гипнотическим. Ребята жадно ловили каждое его слово.

– Тартария? Что это за зверь такой? – Егор пытается произнести слово, оно звучит для него чужеродно и громко в ночной тишине.

Власий слабо улыбается, его глаза мерцают в огне:

– Империя, Егор. Не просто территория, а страна знаний и согласия. Она простиралась дальше, чем вы можете представить. Там были города, построенные с таким расчетом, что камни их до сих пор хранят тепло Солнца. Там были люди, которые знали о небесах больше, чем все ныне живущие. Люди жили в ладу с природой и друг с другом. Но у всего есть срок. Когда эти знания стали слишком велики, а люди слишком много знали… пришла зависть. Тьма не смогла поглотить их города, но смогла разрушить их согласие. С падением Великого Веча, с началом братских войн, эти знания были утрачены. Империя погрузилось в то, что вы знаете сейчас – в эпоху угнетения, где один боится другого, а правда стала собственностью того, у кого больше железа.

Мальчики протирают глаза, словно отгоняя дремоту, и, переглядываясь, начинают понимать, что их понимание мира начинает рассыпаться, как старая ограда. Мир оказался больше, глубже и несправедливее, чем они думали.

– Но почему же тогда никто об этом не говорит? Почему в церковных книгах, в школах… везде молчат? – Голос Егора дрожит, но с каждым словом становится тише, он не пьян, а скорее в трансе.

– История, дети, пишется победителями. А те, кто хотел сохранить память о Великом Народе, о Тартарии, были либо уничтожены, либо вынуждены уйти в глубокую тень, как я. Было проще объявить то великое знание «бесовским наваждением», чем признать, что правители сидят на костях своих предков, – Власий смотрит на Егора, и в его взгляде чувствуется вековая тоска.

Власий допивает отвар, обводя ребят взглядом, полным странного, далекого огня, начал говорить глубоким и грубым голосом, словно это не старик, а какое-то древнее наваждение:

– Слушайте же, пока память еще не покинула вас окончательно. Мир, который вы знаете, крепок лишь на вид. Скоро вернется старая болезнь. Кровь на троне станет дурной. Царь, который должен прийти, не сможет удержать вес. Начнется Голод, и за ним придет великий Раздор, такой, что даже тени на погосте попрячутся. И вот тогда, дети мои, когда старый порядок рухнет под тяжестью своей лжи… Вы…

Мальчики чувствовали, что слова старца – это не просто рассказы, а физическая правда, проникающая сквозь их кожу. Огонь казался говорящим, а тени – живыми. Голоса его звучали в ушах все отдаленнее и приглушеннее. Сознание растворилось в густой пелене крепкого сна.

Власий вновь берет кружку, возвращаясь к своему неспешному бросанию веток в огонь, словно разговор окончен, и слова его уже растворились в треске пламени и пьяном тумане сознания. Ребята уснули прямо там же, где и сидели.

– Отдыхайте, пока можете, ибо мятежный дух покоя не ведает, – хмыкнул старик.

Ребята проснулись от жажды и жара утреннего солнца. Старца и след простыл. Друзья даже засомневались, что всё было взаправду. Каждый из них чувствовал изменения, которые нельзя точно описать. Заметно только то, что взгляд каждого из них стал другим.

Вернулись в деревню той же дорогой. По возвращении Федя уехал к себе в Пирочи, друзья крепко обнялись и договорились писать друг другу.

Старец Власий, прогуливаясь в роще, остановился у разбитой молнией осины. Дерево, когда-то гордое, теперь было расколото вдоль на две неровные половины, его белесая древесина была испещрена черными, обугленными следами, словно огненным клеймом. Власий опустился рядом с ней.

Его тело, казалось, впервые в жизни отказалось слушаться. В груди, там, где билось сердце, зародилась острая, колющая боль, словно ледяная игла впивалась в самую суть его прожитых лет. Ноги, которые вели его по тайным тропам десятилетиями, подкосились, и он осел на влажную землю, опираясь спиной о шершавую, остывшую кору осины.

В его старых глазах, обычно таких сухих и полных вековой мудрости, скопились слезы. Это были слезы облегчения.

Он глубоко выдохнул. Этот выдох был долгим, очищающим, словно он выпускал не просто воздух, а сбросил с себя невидимую, тяжелую оболочку, которую носил слишком долго.

Власий, чуть приоткрыв рот, произнес тихо:

– Как же я счастлив, что исполнил свое предназначение…

Сказ о том, как холопы богатство сколачивали.

Четыре лета пролетели, словно пронесшийся ветер, наполненный запахом скошенной травы и работой с деревом. Крайнее было очень дождливым, а в августе ударили заморозки.

За это время Фёдор, Егор и Лука возмужали и превратились в юношей, которые вступали в полные лета.

Сергей, батюшка Егора, сам постарел за эти годы, но его лицо светилось чистым отцовским счастьем. Он стоял у порога, расправив грудь.

– Егор, жениться тебе пора и свою избу ставить, я дедовские сапоги и кафтан на доброго коня выменял. Иди к забору посмотри!

Егор, который только что вернулся с заготовки дров, замер. Он ожидал наставлений, как обычно, а получил такую добрую весть.

– Батюшка! Благодарю за дар! – рухнул на колени, прижимаясь лбом к земле. Его глаза, закаленные солнцем и трудом, заблестели как никогда. – Теперь буду завидный жених!

– Поскачу на нем и Луке покажу! – выкрикнул Егор, взлетая на ноги. От предвкушения радости он чуть не запнулся о собственный порог.

Конь, подарок отца, стоял у забора. Это был здоровый зверь с отметинами – серая шерсть образовывала светлые, неровные пятна, словно его покрыли инеем в летний зной. Грива его была густой, жесткой, а глаза – спокойные и влажные. Он был силен, но печально насуплен, видимо, чувствуя нехватку надлежащей сбруи.

Седла не было. Оно ныне стоило целое состояние. Поэтому Егор, подхватив коня под уздцы, начал вести его через всю деревню, направляясь к ямской станции, а потом и к избе Луки.

– Эй, Егорка! А с кем это ты идёшь? Украл что ли? – раздался знакомый, звенящий от задора голос Степана Татарского. Степан, как всегда, был окружен шумом и суетой, его лицо казалось вечно улыбающимся. Он махал рукой так широко, что казалось, он вот-вот смахнет пыль с неба.

Егор радостно побежал к Степану, чувствуя потребность поделиться этой огромной радостью, рассказать о заслуженном коне. Он хотел похвастаться так, чтобы Степан язык проглотил от зависти.

И тут он заметил Луку.

Лука стоял чуть в стороне от Степана, сгорбившись над каким-то предметом. Он не смотрел на дорогу, его лоб был нахмурен от усердия. В руках он держал пожелтевший, грубо скрученный берестяной свёрток, и его губы беззвучно двигались, словно он пытался впитать текст.