Алексей Свиридов – Коридор между заборами (попытка пересечь чёрную полосу, идя вдоль неё) (страница 24)
— Да сидит уже один у меня на «Южной». Правда, денег, в отличие от тебя, не предлагает, а только и знает, что ныть, мол, домой надо. Уж он-то чистой воды случайность!
Но девушка не успокоилась и заставила Воронкова подробно рассказать историю появления Художника. И хотя по ходу рассказа она заметно успокоилась, но под конец всё равно сказала не допускающим возражений тоном:
— Мне надо его увидеть. Обязательно. Так что сейчас мы пойдём к тебе на станцию.
Сашка пожал плечами, но спорить не стал — он и сам уже начинал подумывать о том, что пора бы вернуться на рабочее место.
Вместо того чтобы двинуться к остановке троллейбуса, альбиноска взяла противоположный курс. Воронков попытался объяснить, что так они, конечно дойдут, до станции, но часа через два, и получил в ответ на это лишь короткую усмешку, означавшую: «Всё порядке, я знаю, что делаю».
Сашка настаивать на своём не стал, и они вновь свернули в незнакомый двор, только на этот раз в нём не оказалось ни сверкающих автомобилей, ни гуляющей домашней птицы, а был только потрескавшийся ноздреватый асфальт, которым была залита вся площадь двора. Неожиданно синее небо перечёркивала мохнатая дымная полоса, а с асфальта пускали зайчики в глаза крошечные осколки стекла.
И опять Воронков не смог вспомнить такого места в городе, хотя подобные дворы с таким же тёмно-синим небом над головой видал — но видал он их десять лет назад, когда с институтским стройотрядом попал в Норильск.
«Интересно, это тоже „управляемая случайность“ — шли по одному городу, дальше идём по другому, за три тысячи километров от первого? И какой в этом смысл?»
Смысл стал понятен достаточно быстро: перейдя двор по диагонали, Альба поднялась по железной лесенке к узенькой щели между корпусами, а когда в ту же щель протиснулся и Воронков, то он увидел знакомый силуэт козлового крана. Получилось, что пройдя максимум метров сто, они сократили свой путь по городским улицам километра на два.
«Ох и ни фига ж себе!» — восхитился Сашка и уже без колебаний двинулся за девушкой в следующую подворотню, гадая, а через какой город они двинутся теперь? Может, через Рио-де-Жанейро?
Однако пробежаться по городу мечты Остапа Бендера Воронкову оказалось не суждено. Рывками сокращая расстояния, Альба так и не провела его больше ни по одному знакомому месту. Более того, одна из незнакомых улиц оказалась вообще не земной — если только это была не декорация в каком-нибудь Голливуде во время съёмок — вдоль ровной шеренги коттеджей по синеватому асфальту топала шестиногая чешуйчатая уродина, впряжённая в тележку с молочными бидонами, а маленький мальчик понукал уродину игрушечного вида кнутом.
Но такая экзотика мелькнула лишь один раз, а в остальном пятнадцатиминутная прогулка не отличалась ничем особенным дворы-улицы, улицы-дворы — вполне укладывающиеся в рамки обыденного. Последний переход по узкой щели между двумя бетонными заборами вывел их к дороге на химзаводы, чуть дальше от остановки троллейбуса, и Сашка поразился: насколько естественно выглядели эти казённого вида заборы в пейзаже городской окраины, хотя их до сего дня явно тут не было.
«И, скорее всего, не будет,— добавил он про себя, вспоминая попытки отыскать дорогу, которой альбиноска вывела его к ресторану.— Интересно, как это выглядит со стороны — на ровном месте появляется забор, в нём железная калитка, из неё выходят двое, а потом забор тает в воздухе?»
— Альба? — позвал он. Девушка, не замедляя шага, мельком обернулась с вопросительным выражением на лице.
— Скажи, а как получается, что твои фокусы с пространством ничьего внимания не привлекают?
— А, ты всё же заметил? — слегка удивилась она.— Хотя с тобой как раз понятно: во-первых, со мной идёшь, а во-вторых, и своих сил у тебя хватает. С остальными же просто: так получается, что ничего необычного они не замечают. Кто в другую сторону отвлёкся, у кого соринка в глаз попала.
— А если не отвлёкся?
— Ну, значит, всё произойдёт, когда отвлечётся. Наш возврат на исходный пласт тоже ведь достаточно произвольное событие. Я же тебе говорила, в управлении случайностями наша сильная сторона. Причём в некоторых случаях чем невероятнее событие, тем легче ему случиться.
— Инверсия вероятности…— пробурчал про себя Сашка.
— Типа того. Только, Саша, извини, институтского образования тебе здесь не хватит. Да и академического, пожалуй, тоже.
— Спасибо, утешила, — язвительно поблагодарил Воронков, и дальше они шли по знакомой дорожке молча.
«Так сказать, по дороге знакомой, за любимой наркомой… Кстати, а ведь дорога для неё действительно знакомая! Топает, словно каждый поворот знает. Хотя если я „белым“ на что-то нужен, то они вполне могли за мной уже давно и слежку держать, и все мои привычки зафиксировать… Блин, мне когда-нибудь кто-нибудь скажет, зачем это всё?!» И тут же, без всякой связи, Сашка подумал совсем о другом: «Рановато идём. Директор увидит и таки проскипидарит мозги! Хоть бы его вызвали куда, что ли…»
Мечты осуществились: знакомого «жигулёнка» у ворот станции не оказалось. Вполне возможно, что это тоже было работой альбиноски, хотя директор и без всякой посторонней помощи старался исчезнуть с подчинённого объекта при любом удобном случае.
Под лучами клонящегося к закату солнца, пробивающимися сквозь разрывы в облаках, «пейзаж с отстойниками» жизнерадостнее не стал, приобретя лишь дополнительную контрастность. Альбиноска на секунду замерла, сморщила носик… Сашка уже ждал, что она сейчас пройдётся по поводу царящего в округе запаха, но девушка промолчала и решительно направилась к дежурке.
Ярко-рыжее пятно метнулось наперерез идущим — стосковавшийся Джой стремглав летел засвидетельствовать своё почтение хозяину. Воронков заранее заулыбался, представив себе, как пёс будет прыгать и пытаться лизнуть в лицо.
И тут же улыбка с его лица слетела: Джой, только что бежавший к нему так, что задние лапы чудом не цеплялись за передние, вдруг остановился как вкопанный, а вместо радостного лая раздалось предупреждающее рычание.
Альбиноска тоже разом остановилась, чуть-чуть развела руки в стороны и, неестественно вобрав живот, немного выгнула спину. Глаза сощурились, а поддёрнутые кожей на напрягшемся лице уши заметно сдвинулись с места, прижавшись к голове. Сашке вдруг показалось, что рядом с ним стоит та самая кошка, с которой всё началось… Нет, та была всё же домашняя и пушистая, а эта — поджарый, натасканный боевой зверь!
Воронков мотнул головой. Экие сравнения в голову лезут! Не он ли полчаса назад был готов завалить этого боевого зверя на спину? И тогда она кошкой вовсе не казалась, а казалась самкой своего вида!
Джой, видя, что с хозяином ничего плохого не происходит, сбавил тон, но рычать продолжал. Воронков пошёл к нему, успокаивающе приговаривая:
— Ничего, ничего, это с мной, мы с ней друзья, она своя. Понимаешь: свои!
Команду «свои» Джой прекрасно знал, но подчиняться ей или нет — обычно выбирал по своему настроению. В данное случае пёс рычать перестал, но хвостом не вильнул ни разу, и ухватить себя за ошейник не дал.
— Всё нормально. Альбина! Пойдём, он не тронет,— бросил Сашка и пошёл дальше к дежурке, оказавшись теперь впереди девушки. Та, немного расслабившись и почти утратив сходство с изготовившейся к бою кошкой, двинулась следом. Джой неторопливо и насторожено пошёл сбоку, почти не сводя с неё внимательного взгляда. Всем своим поведением он как бы говорил: «Насчёт того, что всё нормально — это пусть хозяин так думает. На самом деле в случае чего я тебя очень даже трону! Ты это знаешь, и я это знаю».
— Где Олег? — спросил Воронков, когда до двери оставалось десятка полтора метров. Спросил в основном для того, чтобы проверить — действительно ли его «энергетические посылы», идущие одновременно со словами, так сильны? По идее, если так, то Художник вполне может его услышать и отсюда, вернее сказать, не услышать, а как он это называл… И вообще, называл ли как-то?
Было странно понимать смысл слов Художника, вслушиваясь в незнакомую речь, но ещё страннее оказалось ощущать рождение его фразы, не слыша вообще ничего. Альбина поинтересовалась:
— Ты уже с ним разговариваешь?
— Сейчас сам увидишь,— сообщил Воронков, и толкнул дверь.
Пройдя через тёмную комнатушку собственно дежурного помещения, Воронков вошёл в мастерскую. Художник, окружённый раскрытыми банками с краской, сидел на полу, превращённом им в гигантскую палитру — пятна самых разных оттенков покрывали некогда однообразно-коричневый линолеум. Не ограничившись полом, гость пробовал кисть и на стенах, и на верстаках, а станки, видимо разошедшись, специально раскрасил в различные весёлые цвета. Четыре трубки ламп дневного света горели вроде бы так же ярко, как и всегда, но из-за многочисленных мазков ярких красок, добавившихся к интерьеру, мастерская теперь выглядела словно освещённой десятком театральных прожекторов с различными светофильтрами. Она стала… Красивой? Пожалуй, да, хотя одного этого слова для описания изменений в некогда строгом и утилитарном помещении было мало.