Алексей Светлаков – Роман с пряником (страница 2)

Сердце Алексея ёкнуло. Приёмная. Там она.

– Прорвёмся, – сказал он как можно равнодушнее и пошёл в раздевалку.

Переодеваясь в рабочую робу – синюю, вытертую на локтях, но чистую, – он поймал себя на том, что думает не о станках и не о проверке. О ней. О том, как она сегодня выглядит. О том, улыбнётся ли ему. О том, заметит ли вообще.

– Молчанов, ты чего застыл? – окликнул его напарник дядя Коля, немолодой уже мужик с лицом, изъеденным многолетней работой в цехе. – Мечтаешь, что ли? Комиссия на носу, а он в прострации.

– Да нет, – смутился Алексей, натягивая робу. – Задумался просто.

– О бабе небось, – дядя Коля хитро прищурился, отчего его и без того узкие глаза превратились в щёлочки. – Вижу, вижу, как ты на секретаршу нашу заглядываешься. Ты это, не робей. Подойди, познакомься. В моём-то возрасте уже всё равно, а тебе ещё жить да жить.

– Да я знаком, – буркнул Алексей, застёгивая пуговицы. – Работаем вместе.

– Работаете, а толку? – дядя Коля вздохнул и закурил, хотя курить в раздевалке было строжайше запрещено. – Эх, молодёжь. В наше время проще было. Увидел девушку – подошёл, познакомился, в кино пригласил. А вы всё боитесь чего-то. Цифровой век, блин.

Алексей ничего не ответил. Он действительно боялся. Но страх этот был сложнее, чем просто боязнь отказа. В нём смешалось всё: память об Ане, и чувство собственной неполноценности, и понимание, что он уже немолод и некрасив, и та особенная трусость, которая свойственна людям, однажды пережившим большое горе. Они боятся нового счастья, потому что знают, как больно его терять.

Легче было любить её издалека.

Легче было написать о ней роман.

-–

Глава 2. Глаза цвета байкальской воды

Рабочий день тянулся медленно, как патока. Около одиннадцати позвонил Борис Петрович – голос в трубке звучал раздражённо, с металлическими нотками, не предвещавшими ничего хорошего:

– Молчанов, зайди с отчётом! Живо!

Алексей вздохнул, собрал бумаги – те самые, которые переделывал вчера до девяти вечера, – и направился в административный корпус.

Каждый шаг по длинному коридору приближал его к приёмной. Сердце билось чаще, дыхание сбивалось. Ладони вспотели так, что бумаги грозили размокнуть. Он мысленно выругал себя за это мальчишеское волнение – сорок пять лет, седая борода, а ведёт себя как подросток перед первым свиданием.

И вот она – стеклянная дверь с табличкой «Приёмная», за которой начинается зона отчуждения его спокойствия. Алексей толкнул дверь и вошёл.

Она сидела за своим столом и печатала. Солнечный зайчик от настольной лампы – несмотря на дождь за окном, в приёмной горел электрический свет – играл в её светлых волосах, собранных в аккуратный пучок на затылке. Глаза – небесно-голубые, чистые, глубокие – были устремлены в монитор. Она не заметила его появления, и Алексей позволил себе секунду просто смотреть на неё. Запоминать. Копить в памяти, как скупец копит золото.

На ней была строгая белая блузка и тёмная юбка – обычная офисная униформа, ничего особенного. Но для Алексея каждая деталь была значима: как лежит воротничок, как блестят серёжки-гвоздики в ушах, как чуть заметно шевелятся губы, беззвучно проговаривая то, что она печатает.

– Алексей Тихонович? – она подняла глаза и улыбнулась – той самой улыбкой, которая три года не давала ему покоя. – Вы к Борису Петровичу?

– Да, – выдавил он, чувствуя, как предательски краснеют щёки. – Отчёт принёс. По плановой проверке.

– Проходите, он вас ждёт. Только… – она сделала паузу и понизила голос почти до шёпота: – Он сегодня не в духе. Комиссия уже звонила, чем-то недовольна. Вы поосторожнее.

Алексей моргнул. Она предупреждала его. Заботилась о нём. Это было так неожиданно и так тепло, что у него перехватило дыхание.

– Спасибо, – выдохнул он. – Наталья Сергеевна.

– Не за что, – она снова улыбнулась и кивнула на дверь кабинета. – Идите, не заставляйте ждать.

Он вошёл в кабинет начальника, чувствуя себя так, будто его окатили ледяной водой, а потом сразу же – тёплым молоком. Глупо, конечно. Чего он ждал? Что она вскочит и бросится ему на шею с криком «наконец-то»?

Борис Петрович, грузный мужчина с багровым лицом гипертоника, был мрачнее тучи. Проверка прошла неважно, комиссия нашла кучу недостатков, и теперь начальник искал, на ком сорвать злость. Алексей попал под раздачу первым номером.

– Ты что мне принёс?! – заорал Борис Петрович, даже не глядя в бумаги, которые Алексей положил на стол. – Это же халтура! Где показатели за прошлый месяц?! Где график планово-предупредительных ремонтов?! Ты чем вообще думаешь, Молчанов?!

– Всё там, Борис Петрович, – попытался возразить Алексей, но голос его прозвучал неуверенно, срываясь на фальцет. – Просто оформлено по новой форме, которую прислали из головного. Я же не сам придумал…

– Меня не волнует форма! Меня волнует результат! – начальник швырнул папку на стол так, что бумаги разлетелись веером. – Переделать! К завтрашнему утру! И чтоб без ошибок! А не то…

Он не договорил, но и так было понятно. Алексей кивнул, собрал разлетевшиеся листы и вышел.

Проходя через приёмную, он снова взглянул на неё. Она смотрела на него с таким сочувствием, что у него защемило сердце.

– Тяжёлый день? – тихо спросила она, когда он поравнялся с её столом.

– Бывает и хуже, – усмехнулся Алексей, стараясь, чтобы усмешка вышла не слишком горькой. – Привык уже.

– Держитесь, – улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Алексей не получал за последние годы от всех знакомых вместе взятых. – У него просто нервы. Проверка эта… Все переживают.

– А вы не переживаете? – спросил Алексей и сам удивился собственной смелости. Он даже остановился, чего обычно не делал.

– Я? – она пожала плечами, и это движение вышло удивительно грациозным. – Я уже привыкла. Секретарь должен быть скалой. Всё пропускать мимо ушей. Иначе с ума сойдёшь.

– Скала, – повторил Алексей и почему-то смутился ещё больше. – Ну, я пойду. Работать. Бумаги переделывать.

– Удачи, Алексей Тихонович.

Она снова улыбнулась, и эту улыбку он унёс с собой в цех. Унёс и спрятал глубоко в сердце – в тот самый потайной ящичек, где хранились воспоминания об Ане. Впервые за четыре года он положил туда что-то новое.

-–

В тот же день случилось неожиданное.

Когда Алексей уже собирался уходить – рабочий день закончился, цех затихал, только дежурная смена оставалась на посту, – его окликнули в коридоре административного корпуса.

– Алексей Тихонович, постойте!

Он обернулся. Наталья Сергеевна стояла у дверей приёмной с пакетом в руках. Вид у неё был немного смущённый, даже виноватый.

Она подошла и протянула ему красное яблоко. Наливное, крупное, с зелёным бочком и капельками дождя на глянцевой кожице.

– Вот, возьмите. У нас тут стресс-менеджмент по-секретарски, – она улыбнулась, но в улыбке сквозило что-то ещё, чего Алексей не мог определить. – Борис Петрович сегодня особенно суров. Яблоко поднимает настроение. Проверено на себе.

Алексей взял яблоко. Оно было тяжёлым, прохладным, пахло осенью и чем-то невероятно родным, забытым. Садом. Детством. Бабкиным домом в Калужской области.

– Спасибо, – выдохнул он. И добавил, собрав всю волю в кулак: – Наталья Сергеевна.

– Не за что, – она кивнула и пошла к выходу, цокая каблучками по кафельному полу.

Алексей долго смотрел ей вслед, сжимая яблоко в руке. Потом медленно поднёс его к лицу и вдохнул запах. Закрыл глаза.

Когда он открыл их, коридор был пуст.

-–

Глава 3. Терапия творчеством

Домой Алексей вернулся около восьми. Сварил пельмени – «Мясной дворик», триста грамм за сто двадцать рублей, – поужинал, глядя в телевизор, где шла какая-то старая комедия с бездарным переводом. Посмотрел новости – всё как всегда, всё предсказуемо.

Но с каждым часом приближалось то время, ради которого он, в сущности, и жил.

Около одиннадцати, когда за окном стихли звуки города – последние машины проехали, последние подвыпившие прохожие разбрелись по домам, – Алексей сел за стол и включил ноутбук. Рядом, словно талисман, лежало то самое яблоко. Алексей не решался его съесть – оно казалось особенным, почти сакральным. Он сидел перед ноутбуком, смотрел на красный бок и думал о ней.

Она дала мне яблоко. Просто так. Потому что пожалела.

Эта мысль грела его весь вечер, не давая провалиться в привычную депрессию. А потом он открыл роман.

Первые несколько минут он просто перечитывал написанное вчера. Потом пальцы легли на клавиатуру. Но сегодня что-то мешало. Образ Анны встал перед глазами с неожиданной отчётливостью. Не тот, последний – измученный, жёлтый, с провалившимися глазами, – а другой, живой. Она смеётся на кухне, размахивая половником. Она читает ему вслух Бродского, коверкая ударения. Она спит, свернувшись калачиком, уткнувшись носом ему в плечо.

Алексей откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Четыре года. Четыре долгих года, каждый из которых тянулся как век.

Аня ушла быстро – полгода от диагноза до конца. Рак поджелудочной. Сначала боли, которые она героически скрывала, потом больницы, потом хоспис. А потом – тишина. Он помнил её руку в своей, когда она уходила. Худую, почти невесомую, с обручальным кольцом, которое болталось на пальце. Помнил, как смотрел на это кольцо и думал: «Она же была такая живая. Как это вообще возможно?»