Алексей Светлаков – Роман с пряником (страница 1)

Роман с пряником

Повесть

-–

Посвящается тем, кто боится сделать первый шаг

-–

Пролог. Пряничный человечек

Всё началось с пряника.

Не с того, что продают в кондитерских Тулы – медового, с орешками и затейливой глазурью, напоминающей кружево. И не с того, что бабушка пекла по праздникам, когда мир был большим и добрым, а смерть казалась такой же невозможной, как полёт на Луну.

С другого. С того, который не съешь, не понюхаешь, не потрогаешь. С того, что живёт в самой глубине грудной клетки – там, где у людей сердце, а у Алексея Молчанова уже четыре года зияла тихая, затянутая паутиной пустота.

С мечты.

-–

Алексей Тихонович Молчанов, сорока пяти лет, мастер производственного цеха на совместном российско-корейском предприятии, хорошо знал, что такое настоящий пряник. В детстве, в деревне под Калугой, бабка Агафья пекла их к Рождеству – румяные, душистые, с корицей и кардамоном, от которых по всему дому разливалось такое тепло, что даже лютые январские морозы отступали. Он любил подолгу рассматривать ледяные узоры на стёклах, а потом переводить взгляд на сахарные завитки пряников, находя в них сходство: те же причудливые замки, те же сказочные птицы, та же неприступная красота.

А потом съедать – медленно, смакуя, откусывая микроскопические кусочки, чтобы продлить удовольствие до бесконечности.

Детство кончилось в девяносто первом. Бабка умерла от разрыва сердца, когда рухнула страна, а вместе с ней – её сберкнижка. Пряники остались только в памяти, навсегда связавшись с запахом деревенского дома, скрипом половиц и бабкиными руками – узловатыми, в тёмных венах, но такими тёплыми.

Привычка искать в жизни сладкое осталась.

Днём Алексей был обычным человеком. Вставал в семь, пил растворимый кофе «Пеле» – дешёвый, но бодрящий, одевался в неизменные джинсы и клетчатую рубашку и ехал на завод. Там текли свои будни – отчётность, планерки, перекуры с дядей Колей, вечные претензии начальства. Жизнь текла ровно и предсказуемо, как Волга в среднем течении. Сытая, но безрадостная.

Но ночью начиналось другое.

Ночью, когда город засыпал, когда за окном гасли огни и только фонари гудели на одной унылой ноте, Алексей садился за старенький ноутбук – подарок жены, сделанный за месяц до того, как всё пошло прахом. Пальцы ложились на клавиатуру, и начиналось волшебство.

Он становился Арктуром.

-–

Созвездие Волопаса он разглядел случайно в ту самую ночь, когда хоронил Анну. Вышел на балкон глотнуть воздуха, задрал голову к небу – и увидел. Арктур, самая яркая звезда Северного полушария. Древние греки называли его «Стражем Медведицы», он всегда светил ровно, уверенно, не мигая. Таким Алексей хотел быть для неё в последние полгода. Таким он хотел быть для себя сейчас.

Арктур – благородный герой без страха и упрёка. Тот, кем Алексей Молчанов не был никогда.

А она – та, о ком он боялся думать днём, – становилась Беатрис. Имя пришло само, выплыло из школьной программы по литературе. Беатриче – возлюбленная Данте, проводница в раю. Только его Беатрис была не проводником, а наоборот – той, кого нужно спасать. Потому что в реальности Алексей не мог спасти никого.

В этом выдуманном мире они могли быть вместе.

-–

Всё началось с неё. С Натальи Сергеевны.

Так, по отчеству, официально и холодно, он называл её на работе. Про себя же – в мыслях, в бессонных ночных бдениях, в черновиках романа – просто Наташа. Секретарша начальника, женщина с глазами такого небесного оттенка, что Алексей всякий раз терял дар речи, стоило ему оказаться в трёх метрах от неё.

Она появилась в его жизни три года назад, когда он только устроился на завод после долгого запоя, в который провалился на второй год после Аниной смерти. Зашёл в приёмную с бумагами – помятый, небритый, с трясущимися руками – поднял глаза и… пропал.

Потому что таких глаз он не видел никогда. Голубых, как Байкал на самой глубокой фотографии, которую он когда-либо рассматривал в интернете. Глубоких, как сама вечность. И в них не было ни жалости, ни брезгливости – только спокойное, ровное внимание.

– Вы к Борису Петровичу? – спросила она тогда, и голос её прозвучал для него как первая музыка после долгой тишины.

– Да, – выдавил он, чувствуя, как предательски краснеют щёки. В сорок два года, после всего пережитого – краснеть, как мальчишка.

– Проходите, он вас ждёт.

Она улыбнулась. Легко, одними уголками губ. И эта улыбка врезалась в память навечно.

С тех пор прошло три года. Три года он смотрел на неё, слушал её голос в коридорах, вдыхал запах её духов, случайно задерживаясь в приёмной дольше необходимого. Три года боялся подойти, заговорить, признаться.

Страх этот был особой природы – не только страх отказа (это он пережил бы), но и страх предать память. Четыре года назад Анна, угасая в больничной палате, сжимала его руку исхудавшими пальцами и шептала: «Живи, Лёша. Обещай мне, что будешь жить. Не застынь».

Он обещал. И старался выполнить обещание – работал, ходил в магазин, платил за квартиру, даже бросил пить. Но внутри, в том самом месте, где когда-то жила душа, образовалась пустота. Холодная, звенящая пустота, которую ничем не заполнить.

Легче было любить её издалека, в тайне, ни на что не надеясь. Легче было написать о ней роман.

-–

Книга первая. Зона отчуждения

Глава 1. За пятнадцать минут до будильника

Он проснулся в 6:45, как всегда, за пятнадцать минут до будильника. Эта привычка выработалась за годы работы – организм сам знал, когда пора вставать, и не доверял механизмам. За пятнадцать минут можно было успеть подумать о важном, пока утро ещё не ворвалось в сознание со всей своей неумолимой обыденностью.

За окном моросил октябрьский дождь. Город встретил утро серым, размытым лицом – стёкла текли мутными разводами, небо давило на крыши пятиэтажек, и весь мир казался выцветшей акварелью, которую забыли убрать из-под дождя. Алексей вздохнул, натянул тренировочные штаны с пузырями на коленях и поплёлся на кухню ставить чайник.

Квартира была маленькой – однушка в хрущёвке на окраине, доставшаяся от бабки. Мебель старая, ещё ленинградских времён, с вытертой до дыр обивкой. Книжные стеллажи вдоль стен ломились от книг – здесь были и классики в потрёпанных томах, и детективы в мягких обложках, купленные в переходах, и фантастика, и сборники стихов, которые Алексей иногда перечитывал перед сном, шевеля губами. Единственным современным предметом в квартире был старенький ноутбук на письменном столе – его тайная гордость, главное сокровище и одновременно орудие пытки.

Но самое ценное хранилось в серванте – фотография Анны в деревянной рамке. Четыре года прошло, а он всё ещё иногда разговаривал с ней по ночам. Спрашивал совета. Рассказывал о работе. О Наташе – молчал. Стыдно было.

Чайник закипел. Алексей заварил дешёвый растворимый кофе, намазал маслом кусок вчерашнего батона – хлеб уже чуть заветрился, но есть можно – и сел к окну. Завтрак занял ровно семь минут. Размеренная жизнь имеет свои преимущества: никогда не опаздываешь.

В голове уже крутились мысли о работе. Сегодня плановая проверка цеха из головного офиса. Приедут важные люди в дорогих костюмах, будут ходить с умными лицами и тыкать пальцами в станки, о которых имеют самое смутное представление. Борис Петрович наверняка будет нервничать и срываться на подчинённых. Надо проверить станки, пробежаться по отчётности, надраить цех до зеркального блеска…

Но среди этих привычных мыслей жила и другая – та, что согревала его холодным утром уже третий год.

Наталья Сергеевна.

Он увидит её сегодня. Обязательно увидит, даже если придётся придумать для этого дурацкий предлог. Может быть, даже услышит её голос – мягкий, чуть с хрипотцой, от которого у Алексея внутри всё переворачивалось и замирало одновременно. Может быть, она улыбнётся ему, проходя мимо с бумагами, и этот день станет чуточку светлее, чуточку выносимее.

– Стыдно, Лёша, – сказал он сам себе, глядя на отражение в тёмном окне. Сорок пять лет, седина на висках, мешки под глазами. А ведёт себя как подросток. – Влюбился, как мальчишка. А подойти боишься.

Молчание было ему ответом. Только дождь стучал по подоконнику, отсчитывая минуты до начала нового дня.

Он допил кофе – горький, обжигающий, – помыл чашку, оделся и вышел.

Пять этажей пешком. Автобус до остановки «Заводская», двадцать минут тряски в переполненном салоне, где пахнет мокрой одеждой и чужими телами. Потом проходная, вахтёрша тётя Зина с вечным вопросом «Ну чё, Молчанов, как жизнь?» и её же вечным ответом «Ладно, проходи, чего уж там», не требующим ответа.

И наконец – завод. Огромный, гудящий, пахнущий металлом и машинным маслом. Второй дом. Убежище. Место, где можно спрятаться от самого себя.

Цех встретил Алексея привычным шумом станков. Где-то взвизгнуло сверло, где-то зашипел пневматический привод – симфония труда, знакомая до последней ноты. Рабочие уже переодевались, готовились к смене. Молодой парень Серёга Соколов, только вернувшийся из армии, махнул рукой:

– Лёха, привет! Слыш, комиссия едет?

– Слышал, – кивнул Алексей, стряхивая с куртки капли дождя. – Ничего страшного, главное – не дёргаться. Работайте как обычно.

– Легко сказать, – Серёга почесал затылок, отчего его ёжик ещё больше взлохматился. – Петрович уже с утра бешеный. В приёмной на всех орёт. Я заходил ведомость относить – думал, съест.