Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 47)

А вот к чему. В нашем дворе стоит один трехэтажный дом, дикий с виду. Такие дома - их у нас в городе много - я люблю сравнивать с желтыми сыроежками, сиреневыми на изломе. Жуткий, нездоровый дом с битыми стеклами и темными - в буквальном смысле - жильцами. Я точно знаю, что это выходцы с панибратского Юга, но никогда не видел, чтобы они оттуда выходили или заходили туда, хотя живут: цветочки на подоконниках, страшные, разлапистые; неуютное электричество.

Внизу же там чего только не было раньше - и бутылки принимали, и телевизоры чинили, только эта убогая коммерция не приживалась.

Недавно этот дом вдруг взялись благоустраивать, но выборочно, не дальше первого этажа. Немного покрасили, внутри разнесли обстановочку в пух и прах, устроили из двора окончательную свалку. Привезли кирпич, вставили современные офисные двери и рамы - как в фильме "Фонтан", когда там вбивают наиновейшие детали в уродливую и ржавую трансформаторную будку. И объявили магазин, с черными же хозяевами. Еще и открыть не успели, как уж убили кого-то, милиция приезжала.

Но магазином дело не ограничилось. Вышел я нынче из дому и вижу: ладят новую дверь, а над ней - какая-то скромная синяя табличка. Повешена косо, но буквы какие-то странные - в смысле, складываются в странное слово. Подошел я поближе, прочел, и все осознал, и теперь мне уже все решительно ясно. Меня обнаружили, и скоро за мной придут.

Табличка гласит:

"Центр Танатотерапии".

Через несколько дней: сооружение Центра Танатотерапии в моем дворе успешно продолжается.

Идут отделочные работы.

Завлекательную табличку сняли и переместили в предбанник, за первую дверь.

Мне, должно быть, повезло наблюдать и самого хозяина: доктора Танатоса. Это был восточный человек, похожий на гориллу, слегка и без любви ухоженную. Одетый в песочный костюм с металлическим блеском, засунувши руки в карманы, он молча стоял и смотрел в глаза другому существу, на вид - урожденному в Южной Азии. Существо, украшенное вязаной шапочкой, сидело в дверях, на корточках, ничего не делало, улыбалось и тоже смотрело в глаза доктору Танатосу.

Хозяин гипнотизировал его, словно удав. Отрабатывал навык и готовился к приему.

Центр Танатотерапии, еще не открывшись, постепенно распространяет свое влияние на всю округу.

В магазине, что неподалеку, работают и хозяйствуют мрачные соплеменники Директора. В конфетном отделе - типа Вэнэра, в колбасном - типа Гурген.

Продали мне колбасу под названием "Ностальгия По Молочной".

Что нужно добавить в колбасу, чтобы птицы и звери шли от нее прочь развратной походкой?

Похоже, что этот Центр будет пользоваться бешеной популярностью, потому что его открытия ждут не дождутся и усердно готовят себя в клиенты. Об свежевыкрашенную стенку уже расколошматили не только шампанское, но и многое еще. Кое-что не разбилось, лежит целое.

Шесть баночек из-под боярышника, которые катком не раздавишь, выстроились в чинный ряд. Видимо, непроизвольно случился предсмертный пир.

Сегодня (21 апреля 2003 года, последняя неделя перед Пасхой) я расскажу одну историю, которая началась два года назад, то есть намного раньше, конечно, на самом-то деле, а завершилась только позавчера, да и в том нет уверенности.

Пусть это будет моим скромным вкладом в предстоящие Пасхальные торжества.

Итак: я уже говорил, что имею удовольствие знать писателя Олега Постнова. Мы познакомились очень давно, году в 87-м, но виделись крайне редко. Вообще почти не виделись, потому что Постнов живет в сибирском Академгородке.

В декабре 2001 года он, наконец, объявился у меня, и мы славно посидели. А через пару дней, когда Постнов уезжал и стал недосягаем, у меня объявилась Библия.

Про эту Библию я слышал не один раз. Она была старая, конца позапрошлого уже века, и хранилась у - страшно выговорить - мачехи моего отчима. По каким-то непонятным мне старческим соображениям та решила от нее избавиться. Носила в букинистический магазин, но Библию почему-то не взяли, обозвав малоценной (то ли Библию, то ли мачеху). Тогда мои родичи пристали ко мне: не нужно ли? Ну, везите, пожал я плечами. Тем дело обычно и кончалось: разговорами. Но тут ее взяли и привезли. Огромный разваливающийся фолиант, кило на шесть. Открываю. И вижу фиолетовую дореволюционную надпись: Сия Библия принадлежит Николаю Александровичу Постнову.

Сказать, что я удивился - ничего не сказать. Связался с Постновым, тот отнесся несерьезно, уехал. Библия осталась лежать у меня. Более инородного предмета мне в жизни не попадалось. Чужая, чужая вещь! Мне даже некуда было ее положить, пришлось поставить ребром не на полку, а на самый стеллаж. Не открыл ни разу, предпочитал свою, новейших времен.

И вот Постнов объявился снова.

Я вынес ему Библию, и он охнул. Однако та волшебным образом влезла в его маленький по виду портфельчик, и тот, стараниями другого великого литератора, Клубкова, даже застегнулся.

(Вообще, картина того, как два столпа российской словесности, Постнов и Клубков, мчатся сквозь ночь к закрывающемуся метро, отягощенные, но, безусловно, направляемые и поддерживаемые Библией, заслуживает отдельного фотографического описания. В другой раз).

Постнов позвонил мне крайне удивленный. Оказалось, что Библия принадлежит его двоюродному прадеду. Более того: по семейно-историческим причинам он и не мог бы ее получить иначе, чем через меня, потому что в противном случае Библию давно бы сожгли. Как она очутилась у мачехи отчима, неизвестно. Та и сама не помнит. Он уже звонил домой и всех там привел в шок и трепет.

И этого мало: он ведь принес эту Библию, без которой, чужой и домой рвущейся, в моей комнате сразу сделалось хорошо, в дом, где делил временную питерскую квартиру с двумя товарищами. Товарищей, людей бывалых и трезвых, охватил священный трепет. Наломали вдруг вербы, отказались съесть уже готовые пельмени, вспомнив про пост. Просветлели лицами. Короче говоря, что-то через меня прошло такое-этакое, что-то мне случилось через себя провести. А дальше не знаю, что будет.

Каждый этап этой цепочки, сам по себе, отдельно взятый - ничем не примечательное, материальное, событие. А вместе - вроде бы и чудо. Вообще (повторюсь), чудо творится из реальных молекул. Чудесны, по-моему, не явления, а сочетания явлений.

Кто сказал, что циркониевые браслеты не работают?

Да отсохнет его язык.

Все прекрасно работает.

Например, моя заведующая отделением, она же бабуля, не только верила в разные медицинские сувениры, но и требовала, чтобы все другие в них тоже верили.

Магнит для нее был "технической", прогрессивной вещью. Тайной природы, которой наука уже вот-вот овладеет.

Однажды я, помню, неосторожно пожаловался на сильный кашель.

- Дайте сюда вашу руку! - приказала заведующая.

Я, помедлив, не без испуга протянул ладонь - и точно: в нее легла черная метка.

- Зажмите в кулак и держите десять минут! - распорядилась бабуля.

- Чувствуете тепло? - спросила она, не успел я сосчитать до десяти.

- О да, - согласился я. Магнит исправно нагревался в руке, и я нисколько не покривил душой.

Потом, избавившись от магнита, я поблагодарил бабулю и сообщил, что мне просто чудо, как хорошо сделалось.

Между прочим, она и сама хорошо нагрелась с этими магнитами, еще до нашего знакомства.

Как-то раз увидела их в подземном переходе, чуть ли не даром. Любого калибра, для всех болезней, адресные: в том числе для полостного сокрытия - анальные, вагинальные, мозговые.

Купила все, получилось полкило винтиков и шпунтиков. Рассовала что куда, чуть ли не за щеку.

Они же были все-таки магниты.

Едва откачали.

Но я так думаю, что просто надорвалась.

Иногда я попадал в совершенно патовые ситуации.

Пошел я однажды на вызов. Поехал, точнее, на машине.

Меня попросил терапевт.

- А там чего? - спрашиваю.

- А там дед упал.

Смотрю в карточку: все сходится - упал, без сознания. Дед. А то всякое случалось.

И вот, стало быть, приехал я в маленький домик, где жил старик со своею старухой. Деревянный домишко, огородик с редиской. За стеной дышит какая-то неустановленная скотина, помои для нее стоят в гигантском ведре, прямо на дороге.

Обогнул помои, вошел.

В сенях пошатнулся, в горнице взялся за косяк. Дедуля ходит в валенках, девяносто годков ему. Бабуля сидит на кровати, в исподнем, ей столько же.

Видит меня и умиленно восклицает:

- Котинька! ... Сладинький! ...

А по полу куски дерьма раскиданы, их личного. Повсюду, с босыми и обувными отпечатками.

- Котинька! . .

- Что случилось? - спрашиваю у деда. - Вы вроде как упали?

- Да я не больной, - машет дед. - Я старый...

И пошел куда-то прочь, бормоча на ходу: я старый, я старый...

- Так, котинька! - взвилась бабонька, делая безуспешную попытку встать.

- До свидания, - быстро попятился я.