Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 49)

Меня всегда тянуло в разную самодеятельность - то в школьную, то в институтскую. Из амбиций, конечно, но не только из них - еще и ради контраста. У Достоевского в "Записках из мертвого дома" есть место, где рассказывается о каторжном спектакле. И Достоевский, умилившись и окрылившись, говорит нечто вроде: "Нет, можно ведь и здесь жить" (цитата неточная, но по смыслу правильная).

И вечно у меня оставался какой-то осадок после этих мероприятий.

Поэтому, наверно, я так и не сумел полноценно влиться во все эти бригады-отряды. Держался особняком, из-за чего получался уже полный идиотизм, и затея теряла смысл.

Дело, понятно, было в дозированной крамоле, искательном заигрывании с сильными. Песни типа "Мой любимый, родной ЛМИ" всегда вызывали во мне судорожное передергивание, как будто я - свежевыстиранный носок, и меня выжимают. Какой он, к дьяволу, любимый и родной, когда меня в этом ЛМИ имели всеми противоестественными способами? Притворное умиление поросячьего братства, где братья не без опаски посасывают свинью, склонную к свино же пожирательству.

Неплохо, опять-таки, и над собой посмеяться, повеселиться с жюри заодно над собственной нерадивостью, раздолбайством, разгильдяйством, неуспеваемостью - попутно слегка задевая снисходительно-покровительственный Олимп, да и самому жюри оказывая уважительные оральные услуги.

(Все это удачно переползло в КВНы. )

Группа у нас, между прочим, подобралась циничная, в ней такие обычаи не прививались. На четвертом курсе нам выделили кураторшу: чудесную тетю с кафедры гигиены, по-настоящему хорошую, не сволочную, вечно молодую душой, искренне преданную идеалам учебного товарищества. Она честно пыталась устраивать с нами неформальные чаепития, приглашала делиться с ней сокровенными мыслями, но мы не особенно делились, потому что сокровенные мысли у нас еще те были. Себе-то признаться страшно.

Когда мы сказали тете, что у нас есть любительский кинофильм о жизни группы, та восхитилась и немедленно организовала закрытый просмотр, после урока. Зарядили проектор, сели смотреть. Фильм в минуты веселости снимал угрюмый Серёня, человек с простонародными ухватками и первобытной направленностью ума. Сперва все было про группу, кураторша благожелательно улыбалась. Мы посмотрели, как специальная, инвалидная физкультурная группа, в которую вошли все наши самые здоровые лбы, бросает стограммовые мячики. Было приятно, ощущение братства и памяти на долгие-долгие годы курилось и ковалось. Но после физкультуры проектор вдруг стал показывать самого Серёню. Снежные поля, снежные леса: улыбающийся Серёня идет с ружьем. Привокзальный шалман: крупный план. Стойка с ценниками: крупный план. Бутылка портвейна: крупный план. Наплывает стакан, в стакан льется жидкость. Довольный Серёня протягивает руку...

В кинозале прыснул гадкий смешок, наша наставница расстроенно заерзала.

Но не сдалась! "Ко мне и через много-много лет приходят мои ученики, - говорила она и добро смотрела на нас. - И нам всегда есть о чем поговорить. Бывает, я посоветую что-то, объясню, помогу... "

Никто, никто не пришел к ней через много-много лет.

В нашем районе с похвальным усердием празднуют День Пожарника.

Никакие другие дни не празднуют, а этот не забывают.

И постоянно устраивают Марафон.

Я сначала не мог понять, хоть убейте, какая связь между Днем Пожарника и Марафоном. Но потом догадался, что Марафон - всего лишь полезное упражнение в бегстве.

Сегодня отдельный дедуля под номером 248 перекрыл движение на проспекте Стачек.

Все уже давно убежали, а он все шел - именно шел, немного спортивным шагом. На вид ему было годков под восемьдесят, он шел при седой бороде, пронумерованный и оттого значительный.

"Скорая помощь" медленно оттесняла дедулю к тротуару и гостеприимно распахивала дверь, но дедуля продолжал ковылять.

Сзади ползла и мигала серьезная милиция.

А проспект опустел, занятый сугубо дедулей и его обеспокоенным эскортом.

В этой ситуации я тоже не сразу разобрался. Сперва я решил, что дедуля - внучатый племянник Порфирия Иванова, написавшего наставление о зимней ходьбе босиком под названием "Детка".

И вдруг меня осенило, что дедулю надо в первую очередь тренировать спасаться. Потому что в сводках происшествий то и дело читаешь: "на месте пожара после совместного распития спиртных напитков обнаружен труп семидесятилетнего мужчины... восьмидесятилетнего мужчины... девяностолетней женщины... "

Готовь сани летом, как говорится!

Хорошо бы этого дедулю выпустить еще на День Медработника, с полным повторением антуража.

Для разнообразия.

Это был удивительный сон. Не надо смотреть на ночь по три зубодробительных фильма с похищением красавиц. Очень и очень богатое сновидение, с тремя проработанными сюжетными линиями, чрезвычайно связный и разумный. Все действие разворачивалось в здании, совмещавшем в себе мюзик-холл, кинотеатр и ресторан с отдельными кабинетами и бассейнами. А я там успешно отбил у местного гангстера его фотомодельную дуру, за что навлек на себя неприятности. В результате я оказался под ударом трех слабо связанных между собой разбойничьих группировок и с честью вывернулся из этого нелегкого положения.

В конце, правда, я все-таки сбился на бесполезный и унизительный спор с буфетчицей, доказывая ей, что сегодня пятница. Тут же выяснилось, что я вообще еще продолжаю работать в больнице, и напрасно я здесь сижу и трескаю коньяк, когда меня ждут в приемном покое, да и домой собираться пора, потому что жена уже заждалась, а маршрутка - черт ее знает, ходит ли, а если ходит, то куда.

Проснулся в третьем часу. Испытал ужас, который погнал меня прочь с дивана, курить.

Вчера в Академии, что ли, Художеств сбылась давнишняя, как выяснилось, мечта: накрыться медной Минервой. Деревянная сгнила двести лет назад, а гипсовая - сто (рассыпалась на пожаре).

Сделали медную, и это мудро. Отечественная скульптура должна быть сугубо монументальной и прочной. Мелочь не выживает. Мелочь хочется отломать и унести домой. Сколько раз воровали Чижика-Пыжика его собутыльники? Тёщиным зубам тоже досталось (это медицинская рюмка со змеёй напротив Мариинской больницы) - змею отломили и похитили. В нашем дворе вообще стояла святыня: новенькая скамейка, с надписью "подарок от депутата не то Тюльпанова, не то Ананова" - и где она?

В Древнем Египте умели предвидеть последствия и строили на века Пирамиды, потому что в Египте тоже водилась та еще шпана. Все эти песьеголовцы, птицеголовцы и прочие нелюди не что иное, как памятные росписи местных жителей, типа наших "Вася + Коля =". Но от Пирамиды отламывай, сколько хочешь, ей ничего не будет.

Так что я Минерву приветствую. Вдобавок ее высоко поставили, молодцы.

Еще один хороший, надежный ансамбль я видел возле мясокомбината в поселке Шушары. Там, у самого входа, вместо обычного ленина стоит необычный, парный: Бык и Корова. Я так пишу потому, что ленин - это суть, побуждение, а форма может быть самая разная, не обязательно сам ленин.

И я ненароком сильно задел своего тестя, рассуждая об этом ансамбле. Сам того не желая, копнул неожиданно глубоко. Ехали мы в деревню, в его жигулях, и дочку мою везли. Она, конечно, увидела животных и кричит: Бык! Корова!

Я, понятно, киваю и говорю машинально: ага, Рабочий и Колхозница.

Тесть мой аж крякнул, так его проняло. Он меня сильно недолюбливает за непонимание карбюратора и наклонность к умственной деятельности.

А вообще самым лучшим памятником мне кажется большой Железный Бак с кружкой на цепочке.

Каждым народом владеют демоны. Паразитируют, науськивают, ведут носителя к своей недостойной цели. Но действуют слаженно, дружно, вызывая к жизни ту или иную организацию общества.

Наша беда, а может быть, и спасение, в том, что нашим народом владеют РАЗНЫЕ демоны. Им никак не договориться между собой, всякий тянет на себя кусочек бездуховного одеяла. Поэтому ничего внятного не получается, и все, может быть, обойдется. Иначе вышло бы полное светопреставление, потому что у нашего народа колоссальный потенциал. Единодушное служение какому-то отдельному бесу привело бы к фантастическим достижениям культуры и техники.

А пока этим творческим потенциалом пользуются мелкие бесы. Наполняют население, кто в лес, кто по дрова, злобной и сильной волей.

Знал я когда-то одного молодого человека, моего тезку - знал очень плохо, в этом мне повезло. Если бы этого Лешу пожирал какой-нибудь высокоидейный бес, он бы придумал, скажем, летающую тарелку или открыл богатырское антивещество. Но в бесах согласия не было, и возобладала совершенная шпана. Леша стал наркоманом и благополучно сел.

Посидев, он вышел и каким-то невероятным провидением устроился работать медбратом в больницу, в травматологическое отделение. Подпускать его к наркотическим препаратам было строго-настрого запрещено, однако Лешу подпускали, потому что деваться было некуда. Допускали, правда, в присутствии доктора, под пристальным контролем. Потому что Леша прекрасно умел запаивать ампулы, нагревая их зажигалкой, в сортире. Предварительно отсосавши вкусное и напрудивши невкусное - например, димедрол.

И дело выглядело так.

Поручают, стало быть, Леше сделать наркотический укол. В сопровождении доктора Леша идет в процедурный кабинет. Под строгим взглядом доктора отпирает сейф ключами, врученными ему на три секунды. Вынимает ампулу. Насасывает шприц. Ампулу, по инструкции, в присутствии того же доктора накрывает газетой и раскатывает в порошок молочной бутылкой. Идет по коридору, воздевши шприц к небу. Доктор топает рядом. Входят в палату. Там уже обнажилось хамское операционное поле, жаждущее укола и не въезжающее в высокую наркотическую идею. Леша вонзает иглу. Давит на поршень. Шприц пустеет. Доктор удовлетворенно кивает и уходит. Леша тоже удовлетворенно кивает и тоже уходит, к себе.