Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 50)

Операционное поле, поделенное природной щелью надвое, мучается. Оно не получило укола. Ему больно. Оно не понимает, в чем дело.

И никто не понимает.

Потому что Леша заранее высверлил в поршне полость и прикрыл его шторкой на крохотной, расслабленной пружинке. Раствор, будучи введен под сильным давлением, переходит в поршень и не переходит в больного.

Бес облегченно вздыхает и шепчет Леше ласковые слова.

Думайте, что хотите, но при советской власти о народе заботились. С какими целями и как, это другой вопрос, но факт остается. На майские праздники, например, особенно сильно заботились. Бывало, все улицы перегородят, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не свернул в подворотню - и вот течет себе демонстрация, без пробок и заторов, доползает до площади и получает там свои двести ленинских рентген, которыми нас ленин и просвечивает, как подметил Вознесенский с прозорливостью истинного поэта.

Сейчас в тех же вузах - ну кому какое дело, чем вы там занимаетесь, кому проломили голову на досуге? А меня, помню, даже заставили написать реферат под названием "Свободное время и его использование при социализме". Чем я успешно и занимаюсь уже не первый год.

После торжеств устраивали разборы полетов. На истории партии доцент Рыбальченко грозил нам пальцем и подытоживал майские гуляния так: "Ну, а если кто пьянствовал, тот совершил бытовое преступление! Он морально разложился. И ограбил семью".

И удивленно разводил руками, выпячивая живот, поражаясь простоте вывода.

Да что там разбор - году, по-моему, в 82-м, один мой бывший одноклассник, который нынче в Штатах работает психиатром и зачем-то купается в проруби, решил отметить первое мая с другим нашим товарищем, существом маргинальным - настолько, что мама будущего психиатра его, психиатра, лба такого, не пускала гулять. И он подговорил нас сказать ей, будто мы берем его, лба, в свою компанию, чтобы мама успокоилась, а сам он с нами не пойдет, а пойдет-таки с тем самым смутным объектом желания, в ресторан "Невские Берега". Ну, мы с удовольствием обманули маму. Психиатр сходил в ресторан, разбил там зеркало. Так мама, вообразите, явилась потом к декану университета, где учился мой друг, с которым мы вместе ей врали, и жаловалась ЕМУ. Требовала, чтобы выгнали. И тот действительно вызвал враля, и сделал ему внушение. К моему декану мама не ходила, потому что мы с психиатрическим лбом учились на одном курсе, и было опасно ябедничать.

Вот как о нас заботились.

Однажды я набил морду одному типу, кандидату биохимических наук. Так он написал письмо в мой институт. Пообещал, что меня вышвырнут на фиг. И меня, на основании одного лишь письма, без всяких милицейских представлений, разбирали на совете у ректора. И выговор влепили! Нельзя было бить, сказали.

А что сегодня? Злые, лютые, равнодушные времена. Иди куда хочешь - бей зеркало, рыло: пожалуйста.

Поздний вечер, метро.

Полный вагон рыбаков.

Финский бульон-залив еще не до конца переварил ледяную корку зимнего жира. Рыбаки сидят до последнего.

Мне их сильно не хватает, этих рыбаков. Несколько лет назад, когда я каждое утро садился в поезд, эти странные люди с громоздкой экипировкой были для меня бесплатным триллером. Удовольствие от созерцания этих фигур, как и от всякого триллера, строилось на контрасте и радости за личный комфорт. Я даже забавлялся, вспоминая не помню, чью, обидную песню про жен, встречающих рыбаков, которых доставили прямо со льдины на чрезвычайном вертолете. "Кормилец спустился с небес", - вот как пелось в той песне, не без высоколобого сарказма. А жены стоят внизу с разинутыми ртами.

Меня не покидало подозрение, что это какие-то особенные люди. Придешь на залив и видишь вдали множество черных мушек. Сидят неподвижно, не пьют и не курят, хотя, конечно, как-то же они пьют и курят, потому что иначе теряется весь смысл. Каждый сам по себе, никакого общения, никакого обмена продуманными мнениями и видами. И едут-то в поезде молча, лишь рыкнут изредка что-то универсальное, размытое семантически. Как будто из камня высечены, да и близко уже к тому по текстуре кожи с проникновением в податливый, восприимчивый к оледенению мозг.

Вчера я решил, что они, может быть, демиурги.

Они никого не ловят. Они зависают над водами и творят Рыб.

Они сосредотачиваются, и Рыбы образуются из ничего.

Но дело, вполне возможно, обстоит совершенно иначе, наоборот. Не исключено, что это сами Рыбы охотятся на рыбаков. Потому что эпоха Рыб к маю месяцу заканчивается, и наступает эпоха Водолея. Льдину отрывает, и вот уже Рыбы густеют косяками, ждут, когда им удастся выделить из ловцов чистый Духовный Экстракт.

Не знаю, короче. В быту такие люди ничем не выделяются.

Был у нас физиотерапевт - милейший, невысокий человечек, немного хроменький, и даже машину себе купил такую же трогательную, "Оку"; выходит однажды за ворота, а ее хулиганы перевернули, и вот он стоит весь беспомощный, кричит одиноким голосом человека. И, представьте, туда же - рыбак оказался! Сам мне рассказывал, как отправился с железным ящиком за далекие горизонты, по талой льдине. В конце апреля было дело. Солнышко к полудню припекло, захотелось демиургу назад, а берег-то вот он: близко, да не укусишь! Лед уже почти весь растаял! И пришлось ему петлять два часа, выбирать местечко потверже. Уже спешит, и ножку-то хромую приволакивает; уже в каждой полынье ему по серой раковой шейке мерещится, но не сдается, ибо в сердце у него - пламенный рыбный мотор. Так и ходил он по водам, аки посуху, но вышел, иначе как бы я узнал.

Когда я жил с родителями в коммуналке, была у нас в соседях достаточно доброкачественная старушка, Марья Васильевна. Безобидная. Позволяла себе только самое основное, а сверху - ни-ни. Ну, в сортир, бывало, идет и задирает халат до подмышек уже в коридоре. А то еще поставим мы варить варенье; заглянем в кухню, потихонечку, а Марья Васильевна там стоит и быстро-быстро пенку жрет, ложка так и летает. Но чавкает негромко, с деликатностью.

Марья Васильевна любила посмотреть кино.

Идешь мимо комнаты и слышишь оттуда жалобный мат-перемат. "С кем это она?" - удивляешься. А она одна. Сидит, а валидол перед ней лежит. Смотрит, как Антона Савельева ведут расстреливать: четвертую серию Вечного Зова. Причитает, оглянувшись на нас: "Это что ж делается? И никого же нет!"

В другой раз явилась в кухню в полном недоумении. "Как же это, - спрашивает у моей матушки. - Артиста показывают, который вчера был умёрши, а он живой сидит!" И действительно: в телевизоре сидел Евстигнеев. Накануне, после неудачной инкарнации, он выпал из окна в виде профессора Плейшнера.

Когда в фильме "Противостояние" главный герой окликнул второстепенного, позвав его по имени "Игорь Львович", Марья Васильевна замерла, подождала чуть-чуть и вышла к нам вконец разочарованная. "Сказали Игорь Львович - и не показали", - пожаловалась она. Для ясности скажу, что Игорем Львовичем зовут моего отчима, которого Марья Васильевна всегда уважала и боялась.

Получается, что наше кино исправно бьет в самую точку и не промахивается. Я всегда думал: кто такой Гостелерадио, что все время заказывает фильмы? А потом понял, что это и есть, наверное, Марья Васильевна, потому что кому же заказывать, как не адресной группе?

Однажды, правда, телевидение хватило через край.

Показало документальный фильм про Высшее Китайское руководство. Там сильно художественно, метанимически и метафорически, рассказывалось, как Мао покоцал все свое окружение. Про то, как на челне было всякой твари, а остался один Кормчий.

Марья Васильевна вышла бледная, покрытая сырыми пятнами.

Она была так разгневана, что даже не стала ни с кем говорить.

Держась за сердце, она бормотала: "Раком бы всех подвесить".

Еще немного про кино: однажды, поздним майским вечером 2003 года, нас порадовали американским фильмом "Окно в спальне". Фильм, конечно, та еще мерзость. Однако в разгар перестройки он был чуть ли не первым заграничным фильмом, который ПОЗИЦИОНИРОВАЛИ (до чего же мне нравится это слово! физически чувствуешь, как что-то проворачивается в мозгу, прибавляя ума), так вот: позиционировали как фильм эротический, скандальный, жесткое порно, и запретили на него ходить грудным детям, кормящим матерям и ветеранам Гражданской войны, которые, конечно, сразу же и повалили его смотреть. Показывали в лучшем тогда питерском кинотеатре "Ленинград".

А во Всеволожской больнице, где работает мой отчим, человек известный и солидный, устроили культпоход для сотрудников. Скупили все билеты в местное кино и раздали.

Отчиму выпало сесть рядом со своей же медсестрой.

Та, в предвкушении эротического зрелища без хлеба, воскликнула:

- Ой! мы с вами рядом сидим? как неудобно-то! ...

Тот ответил ей вполне по-воробьяниновски, нечто вроде "Да уж".

А после фильма все возмущались, потому что всей эротики в нем только и было, что голая Жопа в титрах. Получилось, что их заманили, как нас, озабоченных малолеток, в пуританские 70-е годы заманивали на какую-нибудь мимолетную сиську, а Жопой нас и тогда уже было не удивить.

Что уж говорить про Всеволожскую больницу - подумаешь, Жопа. Там другого и не видели.

Я только-только устроился в больницу и выписал кому-то ванну.