Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 45)
Почему он так многолик?
Он и Темный, он же и Светлый, и Крепкий, и Рождественский, и Специальный. За что такая честь? Фильмы про него сняты, песни поют, книги написаны. Шукшин вообще очень сочувствовал. У него в рассказе фигурка вырезана, из дерева: Стеньку пластают палачи. "За что они его так?" Да известно, за что - за пьянство, за блядство, за беспредел! А он чего же хотел? Талон хотел на усиленное питание, как предлагали его далекой последовательнице?
Емельян Пугачев - он и то не сорвал такого аплодисмента. Даже Пушкин не помог. А фильм получился какой-то беспомощный. В самом начале народ попытались завлечь, заинтересовать: "Хочешь, в стакан гакну?" "Хочу!" И персонаж гакал, и стакан лопался. Но это национально-освободительное молодечество осталось невостребованным. Народ не проведешь!
Я думаю, что дело тут в княжне.
Пугачев не топил княжну, и напрасно. Был бы теперь бессмертным, почти святым - а то и взаправду святым, лет через тыщу будет видно.
А Разин утопил. И теперь каждый, кто покупает его в разнообразном исполнении, невольно отождествляет себя с прообразом. Пусть, думает, она и не княжна, сука такая, и в Персии не была, и рожей не вышла, и климакс у нее, и дура полная - а чем-то и я теперь Стенька Разин. Не утоплю, так развальцую, рыло набью.
Вот и вся загадка.
Я-то думал сперва, что лет через двести выпустят пиво "Басаевское", "Березовское", "Гусинское", "Ходорковское". Но теперь понимаю, что нет, не выпустят. Они не топили княжну. И "Ельцинского" не выпустят, потому что его самого топили, как княжну, даже дважды. Один раз по-настоящему, второй раз - метафорически, в 1999 году. А вот пиво "Путин Первый" - выпустят. И еще сигареты такие же, и двухсерийный фильм.
Бывает, что ты избегаешь какой-то страшной опасности, так никогда и не поняв, в чем она заключалась. Знаешь лишь одно: побывал на краю.
Так было однажды, когда я вошел в троллейбус, а какой-то человек из него вышел. Вид у человека был такой, словно его покусали, но он достойно отбился. И он вдруг заметил меня, стиснул зубы и погрозил мне кулаком. Да еще что-то прошипел, вроде как "сука". Тут был не скоротечный транспортный контакт, я где-то видел этого типа. И он меня тоже знал. У него были ко мне какие-то претензии.
Я так и не выяснил, что это было. Понимал только, что повезло.
А еще был таинственный случай, когда мы с приятелем сидели в пивном баре "Янтарный". Давно это было, году в 85-м.
Напротив, как водится, маялась разговорчивая душа.
Слово за слово - новый знакомый стал соблазнять нас ночной работой. Сейчас я уже точно не вспомню, но речь там шла о невиннейшем ремонте трамвайных путей.
"А чего? - удивлялся наш собеседник. - Давайте, какие проблемы! Пришли, взяли ломики, ковыряетесь себе... Сделали - получили... "
Мы дружно молчали и вежливо кивали.
"Ломиком их, ломиком, " - не унимался тот.
Потом, вздохнув, допил пиво и встал:
"Ну, ладно, - сказал он, прощаясь. - Вижу по лицам: мы ребята умные, нас не наебешь".
? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ?
Страшно.
Приподнял я нынче одну хреновину - и заболела спина.
Эхе-хе.
Был у нас такой друг дома: дядя Витя, 70 лет. И жена у него была, тетя Шура.
Пришли они однажды к нам в гости. Народу собралось много; дядя Витя, сидючи за столом, по-всякому блистал и поигрывал мускулами.
Хорохорился, похвалялся. Выпил, конечно, порядочно.
И вот засобирались они домой. Тетя Шура гордится: Витёк, мой Витёк.
Нагнулся дядя Витя завязать шнурки, а разогнуться уже не сумел. Так и стоит. И тетя Шура стоит рядом. Плюнула и презрительно так говорит:
- Витёк, Витёк... херок! ...
Меня, как ни борюсь, завораживает клавиатурный тренажер Babytype. Если кто-то не знает: это такая фиговина, чтобы быстрее печатать. Вслепую. Там колобок, беззащитный от недоношенности, с застенчивой улыбкой убегает от посягателей. Он, одолевая буковки, бежит, а ему наступают на пятки. Если колобка не доносили, то его преследователей еще вдобавок и зачинали по пьянке. Какие-то увлеченные призраки, гамкающие шары, мутанты. Еще за ним гоняются костер, змея, пчела и мясорубка. Да впридачу - какой-то поршень. То есть рассмотрены все вероятные ситуации. В случае неудачи колобок проглатывается, синеет от впрыснутого яда, застывает ужаленный, растворяется. Для полноты картины не хватает ступора после того, как колобка настигнет пламенный грузин.
Что меня завораживает, так это, во-первых, сосредоточенность на одном измерении бытия. Преследователей не интересует ничего, кроме поимки коробка. С индифферентной хищностью они идут за ним, не глядя по сторонам. Они неотвратимы. После проглатывания колобка бытие замирает, термодинамика выравнивается, наступает общий Stasis.
Во-вторых, мне нравится, как из этого вырастает вся экзистенциальная философия.
Да еще с сильным привкусом индуизма. Потому что колобок, если справляется с заданием, реинкарнирует на более высоком уровне. Но все повторяется, только резвее. Финал неотвратим и одинаков, от судьбы не уйдешь. Она идет, "как сумасшедший с бритвою в руке" у Арсения Тарковского.
Мой христианский рассудок, понятное дело, протестует против такого уныния. Христианский колобок должен воспарить и сделаться недосягаемым. А все его абортированные недруги - отправиться, как принято выражаться, в Адъ.
И где же тогда, смерть, твое жало?
В нашем медицинском институте имелась редкая и дорогая вещь: Электронно-Вычислительная Машина. Этой машиной владела кафедра Организации Здравоохранения и Гигиены Труда.
Нам ее показывали и не разрешали трогать. Она занимала целый этаж и была похожа на много черных шкафов с ящичками.
Понятно, что этой кафедре она была страх, как нужна. Кафедра вообще славилась разными изобретениями; патентов и дипломов нахапала столько, что стенды поставили, специальные. У нас выставлялось где что: на кафедре анатомии - отрубленные головы, а на кафедре гигиены, значит, патенты. Например, ее заведующий Кротов изобрел аппарат для отлова микробов из воздуха или еще для каких-то с ними операций - забыл, слава Богу. Мы называли его: "кротометр".
Так что Машина не стояла без дела.
Она бы чуть-чуть поднатужилась - и точно сумела бы организовать наше здравоохранение, но тут, будь они неладны, начались реформы. А на одну протирку такой Машины сколько спирта уходило! Короче говоря, экономического медицинского чуда мы так и не увидели. Пришлось опираться на устные рекомендации, которые тоже были очень неплохие, особенно в том, что касалось больничных. Наша учительница рассказывала нам, как опасно выдавать больничные задним числом. Она, по молодости, однажды выдала такой больничный. И, разумеется, оказалось, что человек, которому она так опрометчиво закрыла дни, кого-то убил или, еще хуже, изнасиловал, а потом обокрал, оговорил, обидел и поджег. Я этот случай прекрасно запомнил и никому больничного задним числом не давал. Зато передним числом - сколько угодно. Не жалел. Ходил ко мне, помнится, один молодой человек. Дышал абсолютным здоровьем, румяный, улыбчивый, черный, полненький, азербайджанец. Спина у него "вступила", как выразился его переимчивый и жадный до русской речи язык.
Ну и чудесно, стал я его лечить: выписал больничный раз, другой, третий... Продлил - тоже раз, другой, третий. Мне уже неудобно не дать, потому что давал же раньше!
Он приходит ко мне, сияет, бутылку Хванчкары достает, дарит.
- Я, - говорит, - домой летаю, у меня там дела, вы уж извините, можно мне на продление больничного не приходить?
- Сложно, но можно, - отвечаю. - Летаете, значит, домой?
- Да, - радуется. - Вино оттуда, настоящее, прямо из Карабаха!
Свой гигиена наводил.
Ориентирование бывает сексуальное, на местности и профессиональное.
Сексуальное ориентирование у меня протекало со скрипом. Я надменно считал, что всю эту чушь выдумал один мой товарищ, гораздый на пакости. Но потом меня как-то сразу осенило, и все сделалось хорошо.
Об ориентировании на местности я, если соберусь, расскажу как-нибудь потом.
А о профессиональном можно и сейчас, немножко.
Эта мысль пришла мне на ум в минуту раскаяния и уныния.
Не то в девятом, не то в десятом классе нас повели ориентироваться на ближайший деревообрабатывающий завод. Там, между прочим, вполне могли бы удастся и две другие ориентации, то бишь на местности и сексуальная. Но не удались.
Заводик был жалкий, чумазый. Там трудились кубышки-ягодки, очень наливные - страшно подумать, чем.
Мы мрачно двигались от конвейера к конвейеру. Возле одного задержались, привлеченные ручным трудом: кубоженщины вытирали тряпками какие-то черные бруски.
- Чего ж вручную-то, - буркнул кто-то из наших.
- А вот! - восхитились работницы, читательницы одноименного журнала. - Вот и приходите к нам! Придумаете какие-нибудь... эти самые... щетки, щетки!
От недостатка слов они, приветливо и зазывно улыбаясь, начали делать энергичные жесты, как будто уже не терли, но что-то проталкивали, прочищали какое-нибудь загаженное колено. Они были искренни, они ждали нас и верили в нас.
Увы!
Я не пришел к ним на завод и не придумал им щеток.
Вместо этого я предпочел профессию не только беловоротничковую, но и вообще такую, где вся одежда белая, не только воротнички, да и на нее наплевал ради совсем уже отвлеченных занятий.