Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 43)

- А когда мне уже можно начинать с ней дружить?

Если его дразнили - спрашивали, к примеру, хороши ли в Москве невесты, - дядя мог и рассердиться. Он отвечал так:

- Рука твоя невеста... она же жена, и радуйся, что все так хорошо.

Однажды мы сжалились и привезли из города нашу подругу, немного полную, но боевую. Дядя, когда мы явились на пляж, как раз выползал из озера и глупо смеялся.

- Мы тебе овечку привезли, - шепнул я ему, когда выдался подходящий момент.

- М-да! Кес-ке-се гарсон руж! ... - обрадовался дядя фразой, которую почему-то произносил по любому поводу, не вникая в смысл. - Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины? ... Я люблю заблудших овечек! Но я не люблю заблудших коров... к тому же почти что стельных...

Лет тридцать назад в нашем дворе стоял пивной ларек.

Покойная бабушка относилась к нему с несоразмерной ненавистью.

"Пить хотят! - цедила она сквозь зубы. - Всех бы на ракету, да в космос!"

Отряд космонавтов не возражал. Космопорт осторожно жужжал сотнями голосов. Многие лежали на своих вещах в ожидании жидкого пайка. Слепые и хромые космические барды-бродяги били по гуслям, выкрикивая бессвязные космические междометия.

И вдруг ларек пропал.

Он стартовал ночью, и взял на борт всех: двор опустел. Все произошло едва ли не в точности, как в романе Житинского "Потерянный Дом".

Ларек не вернулся на Землю. Шли годы; за это время уже успели подрасти новые поколения звездоплавателей. Пока они довольствуются тем, что обивают пороги вербовочных пунктов, которые организованы в кафе "Ева" и "Флаг-Мэн".

Но одному ветерану все-таки повезло с возвращением. Он долго скитался и многое повидал. Ему случалось видеть страшные и черные дыры. Он высидел сорок Чужих, развел костер на Солярисе и сочетался гражданским браком с Кассиопеей. Космические споры, разносящие по галактике углеродную жизнь, сыпались из него, как медная мелочь. Между прочим, они и впрямь были на нее очень похожи.

Никто не посочувствовал Одиссею. Его Телемака растоптали "быки", а Пенелопа послала звездного волка в собственную рифму.

Я видел, как он лежал на проезжей части, слегка задетый современной, непривычного для него вида, машиной. Он томно ворочался и хрипло пел про Зеленые Холмы Земли.

- Хрен его знает, откуда он тут взялся, - раздраженно приговаривал водитель машины. - Эй, мужик! Тебе плохо, мужик?

Как ему объяснишь? И плохо, и сладко, потому что - Земля.

Владивостокский мэр придумал сшить для всей Администрации форму.

Молодчина, хорошо рассудил. Потому что надо же с чего-то начинать? Всем понятно, что - да, есть кое-что не слишком приятное: какая-то хворь ползет с плодородных югов, надо бы масок купить; опять же холодно немного, да и вообще вокруг несказанный срач - мне, правда, из моего Питера Владивосток плоховато видно, так я по аналогии расписываю.

Но есть же еще честь мундира.

Какой же ей быть, если самого мундира нет?

И не надо мне втолковывать про метафоры. Честь сама давно уже превратилась в метафору, так что абстракция применительно к другой абстракции - это чересчур получается.

Мне вообще идея мундира нравится.

Во-первых, девушкам люди в мундирах нравятся.

Я, например, когда молодой был, да с бородкой, да в морской офицерской форме - ого-го! Обидно только, что долго раскачивался.

Во-вторых, я убежден, я просто уверен, что в медицине мундир воспримут на ура. Там, скажем, где я работал, необходимость в знаках различия давно назрела.

Они уже и появлялись, но бессистемно, спорадически.

Так, наш профессор ходил с камертоном для проверки вибрационной чувствительности, а больше никто с таким предметом ходить не смел, потому что неприлично просто.

А у заведующей был японский аппарат для измерения давления. Она первая выступила против раздачи таких же аппаратов всем остальным - сказала, что заведующая отличается от них.

Как было бы здорово, придумай кто какие-нибудь погоны, что ли, нарукавные полосы, как у моряков - чтобы махать издалека: эй, обед привезли! свеклу!

И был бы еще тогда настоящий парад, по утрам. Он и так есть, в виде общей конференции, которая давно утратила всякую смысловую нагрузку, кроме общесмотровой и, при случае, карательной.

Начнут отдавать честь, и все вздохнут свободно.

Шила в мешке не утаишь.

Сидел я на диване и смотрел фильм про аллигаторов. Диктор мне объясняет, что к аллигатору нельзя подходить сбоку, только спереди, потому что так он не видит.

- Ему рот мешает! - говорю я с дивана.

А жена как клюнет монитор, прямо носом! Сидит и умирает: смеется.

- Чего смеешься-то, - спрашиваю.

- Знаешь, как ты это сказал?

- Ну, как?

Она давится:

- Высокомерно.

Посмотрел на сон грядущий кино "Апрель", и чаша моего терпения переполнилась.

Меня никогда не покидало чувство, что наш уголовный кинематограф, со всеми его дикими сериалами последних лет, отличается какой-то особенной, самобытной гадостью, которой нет в западных аналогах. В чем тут дело - я никак не мог уловить. Вчера, наконец, понял.

Фокус в том, что при общей неправдоподобности сюжета эти фильмы нашпигованы, можно сказать, документальными эпизодами.

Зрителя тычут носом в Правду Жизни.

Сыграть такие эпизоды артистам, которым нет нужды особенно прикидываться, чтобы изобразить уголовника - надо просто играть себя, свое обыденное поведение - сыграть такое для них пара пустяков. Возможно, они в натуре и не артисты. Гоша Куценко, например, совсем не играет, а живет. Сыграть милиционера в недавнем "Антикиллере" у него не получилось. А вот в "Апреле" прямо расцвел, как будущий "подснежник".

Абсолютная достоверность происходящего внушает тягостные мысли. Выходишь на улицу и оглядываешься по сторонам: где они прячутся, вчерашние персонажи? наверное, следят!

В западных фильмах этого нет, там сплошные условные болваны, и всем все ясно.

Поскольку другого кино нам почти не показывают, постольку Правда Жизни настойчиво навязывается мне в качестве подоплеки всех прошлых и будущих событий. Отсюда и мое раздражение: это не вся Правда Жизни! Не вся. Она вообще другая.

Правда Жизни вот в чем: сегодня я проснулся, надел тапочки, прошлепал на кухню. Разбил коту яйцо (sic, куриное), сварил себе пельмени. Собрался побриться, но раздумал. Посмотрел из окошка на унылый лесоповал, который там давеча устроили местные орки. Выхлебал кофе из полулитровой кружки. Нашел в кармане десять рублей. Принял таблетку от кашля.

Вот так, суки, меня голыми руками не возьмешь.

В имени, как известно, есть мистика.

В минуту имянаречения родитель напрягается и улавливает тонкую подсказку специально выстроившихся звезд. Голая физика с волшебной причинной подкладкой.

Потом оказывается, что имя нечто означает. Я вовсе не хочу говорить о каком-то универсальном значении всех марий да иванов. Толкование субъективно. Не знаю уж, что там открывалось Павлу Флоренскому, когда он писал свои "Имена", но я его выкладки жевал-жевал - нигде не аукнулось.

Профессор Журавлев, с которым я работал, излагал понятнее, но он хоть что-то разъяснял, когда бывал в настроении.

Но тоже субъективный идеализм выходил.

Я и сам не раз наблюдал, что Марины, скажем, - с открытым характером, а Юли - себе на уме, но пользы от этих выводов не было никакой. Что с того, что я знаю, кто дура, а кто твердолобая? Помогло это мне? Ни капли.

А потом я подумал, что если имя что-то значит, то уж имя-то вместе с фамилией значат еще больше! Уточнение получается! Или расширение! Из этого следует, что полные тёзки похожи друг на дружку еще больше, чем обычные. В чем-то не очень уловимом, конечно. Вот здесь я понял, что вся эта теория - глупость и жажда прекрасного, потому что у меня был такой тёзка, Лёша Смирнов.

Этот Лёша Смирнов был из тех, к кому лучше не подходить. Жесткий парень. Из тех, кто зарежет, но не больно. Мне было 17, а ему 20. Я бы с ним и не водился, да жизнь-баловница нас сталкивала.

И вот он разухабисто женился, а я как раз учился на первом курсе Мединститута. Лёша заставлял молодую варить себе манную кашу в четыре часа утра (из армии недавно вернулся, еще не все привычки выветрились). И боялся последующего деторождения - так слоны побаиваются мышей. А потому попросил меня рассказать, в какие-такие особые сроки ему разрешается свободно и безвозбранно совокупляться. Он решил, что я в этом разбираюсь.

Я ему и сказал, с точностью до наоборот. Мы тогда все больше глистами занимались, а до интересующего Лёшу вопроса еще не дошли. Промолчать было нельзя, и я рассудил по наитию. Глисты, Лёша - какая разница, все мы Земляне. Лёша послушал умного человека, совокупился и не обрадовался.

- Чё делать-то? - зависал он надо мной. - Уже третий месяц пошёл!

(В 1982 году аборты как-то не слишком приветствовались).

- Она мне говорит: ударь меня ногой в живот, - советовался со мной Лёша. - А я ей велел прыгать со шкафа. Как ты думаешь, что лучше?