Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 29)

Звонит моей маменьке человек, мужчина. Прямо домой. И плачет в трубку.

Вскоре выясняется, что это муж роженицы. Или родильницы. В общем, пока еще не состоявшейся мамы. Звонит и хочет все знать, и чтобы успокоили его, и пообещали светлое будущее.

Маменька давай его обхаживать: и все-то, дескать, у нее замечательно, и лежит-то она в малонаселенной палате, и смотрят за ней круглые сутки, спать не дают, и вот уже прямо сейчас делают девятнадцатое узи.

- Правда? - всхлипывает голос на том конце трубки.

- Правда, - удивляется маменька.

- Вы меня не обманываете?

- Да избави Бог, как можно.

- Точно?

- Точно. Что же вы так переживаете? Вы кем работаете?

В трубке пауза, всхлипы, сморкание.

- Да я майор КГБ. Вы уверены, что с ней все в порядке? Подождите, пожалуйста, я магнитофон только включу, вы мне это все повторите.

Правое сознание не нужно воспитывать.

С ним рождаются.

Вот, например, было у нас такое лекарство: церебролизин. Для больных мозгов. Честно скажу: лекарство не особенно полезное, в смысле не вредное, а просто толку от него плюнуть да растереть. Но очень дефицитное, а потому хорошее, и чем дефицитнее, тем лучше. Оно уже тем было хорошо, что на него записывались в очередь.

У меня в поликлинике была специальная тетрадочка.

Я выписывал рецепт, клиент нес его начмеду, и тот визировал.

Название препарата мне, кстати сказать, не нравилось. Оно переводится как "разрушитель мозгов".

Мне запомнилась одна пара, мама с дочкой. Маме лет 60, дочке - 40. Их знали все. Они имели право. Мама водила дочку за руку, дочка шла следом, улыбалась и молчала. Она умела говорить "до свидания" - и, по-моему, это было всё.

Они садились, и рука моя уже сама тянулась к тетрадочке.

Я распоряжался насчет церебролизина, за которым те ходили исправно, из месяца в месяц, по часам. Они делали книксен и удалялись.

Загвоздка была в том, что я не видел точки приложения препарата.

У больной не было лба.

С рождения.

У нее затылок начинался от переносицы.

Когда я натыкаюсь на очередную мольбу "Выкините меня из френдов" - из друзей, что часто встречается на страницах Живого Журнала, мне всегда вспоминается одна и та же история.

Лучше не выкидывать.

Однажды, уже очень давно, мы с приятелем поехали ко мне в гости пить. В смысле - пить дальше. Потому что в троллейбус мы сели уже с изрядным трудом. А в троллейбусе вообще получилось некрасиво. Я только что женился, чувствовал себя зрелым зубром, искушенным в житейских премудростях, и смел его учить. На моих словах: "Я зону топтал, когда ты еще мутной каплей свисал с конца", мой приятель вспылил и выкатился из троллейбуса.

Но потом поразмыслил; решил, вероятно, что мои речи не лишены смысла, и явился ко мне на квартиру. Тем более, что я отобрал у него дипломат с водкой.

За столом его поразила истерика. Личная жизнь у моего приятеля не ладилась, и все вокруг виделось черным. Он плакал, хохотал, расплескивал водку, елозил мордой по столу.

Я же, зная, как прекращать истерики, ударил его по уху.

- Да! - закричал мой друг. - Ударь меня! Ударь!

Я немедленно врезал ему во второе ухо.

- Ну, ударь! - умолял меня друг, заливаясь слезами.

Я начал лупить его с двух направлений, не замечая, как постепенно меняется его риторика.

- Ну, ударь, - цедил он сквозь зубы, и получалось довольно зловеще. Ну, ударь... ну, ударь!

Я замахнулся, собираясь нанести куп-де-грас, но тут он вскочил и вломил мне по самое некуда, и я полетел со стула.

Осторожнее с френдами.

"В пьянстве замечен не был, но утром пил холодную воду".

До чего же гнусная фраза!

Эта фраза не оставляет надежды. Она означает, что за вами пристально наблюдают. Не только сегодня, но и всегда. Любая ваша ходка в сортир не останется незамеченной.

Потом это обсуждается за чаем, среди многозначительных рыл.

Вам не поможет Минтон, и даже Рондо-Суперсила не поможет.

Вы можете даже совсем не пахнуть, ваше право, хотя сами вы об этом не знаете.

Опытный человек всегда вас вычислит. Особенно знающий дохтур, а еще лучше - медсестра.

Потому что вы не фиксируете взор. Потому что у вас микротравмы на пальцах - там царапинка, в три миллиметра всего; тут царапинка. Вроде бы мелочь. Но на все есть причина! Всем понятно, откуда царапинки. У вас бутылка сорвалась, когда вы открывали ее об водосточную трубу. Или вы порезались о пробку-безкозырку, которой такие же, как вы, забыли нарастить язычок.

Так что можно не ретушировать бланш под глазом.

Наш реаниматолог, например, плевать на все это решил и не ретушировал. Так и ездил в свою интенсивную терапию, с фонарем - злой, как подшитый дьявол.

Я плохо воспринимаю классические произведения. Особенно, если они вдобавок новаторские и, неровен час, авангардные, то есть новая классика.

Никакой бравады.

Слон отдавил мне орган классического восприятия. Извиняясь и суетясь, он начал топтаться, и отдавил мне что-то еще. Поэтому культурная глухота подкрепилась болезненным стимулом.

Однажды в начале 90-х я мирно спал на диване, не снимая костюма.

В бельевой корзине я спрятал "Рояль".

Часов примерно в шесть вечера после войны жена подняла меня пинками.

- Вставай! Вставай! - подгоняла она. - Быстро! Быстро собирайся!

Кругом виноватый, застигнутый врасплох, я оделся. Меня куда-то вели, а всякие присутственные места манили меня буфетными миражами и придорожными оазисами.

Мы петляли, сворачивали, устремлялись в подворотни.

- А куда мы идем? А куда мы идем? - с растущим беспокойством спрашивал я.

- Увидишь, - загадочно отвечала жена.

Наши спутники, успевшие присоединиться, деликатно молчали.

Между тем, мы шли ныне прекрасными, а в те времена погаными Дворами Капеллы. Потом мы вошли в саму Капеллу, которая, конечно, всегда прекрасна.

И там, внутри, очутившись в десятом ряду маленького и сильно камерного пространства, я понял, что угодил в капкан. Двери тут же притворили, но это уже было неважно: я успел рассмотреть, что буфета нет.

На сцену вышли четыре человека, одетые во все чистое. У них были музыкальные инструменты. Следом вышла не то дама, не то ее кавалер. За давностью лет они слились в моей памяти в филармонического андрогина.

- Боске! "Второе время"! - внушительно объявил андрогин.

Когда "Второе время" истекло, я встал. Я знал без зеркала, что бледен, как мел. Жена подалась ко мне, думая задержать, и мы встретились глазами. В моих глазах стояло нечто такое, что даже она, видавшая виды и знавшая, как поступать, отпрянула и села на место.

Я вышел обратно в достопримечательные Дворы.