Алексей Смирнов – Мемуриалки (страница 31)
Рядышком - реклама йодного препарата, от которого прибавляется ум. Нарисован счастливый мальчик; он доказывает теорему Ферма, выигрывает в шахматы у компьютера IBM и рисует Девятый Вал. В глаз мальчика нацелена объяснительная стрелка с корявой надписью: ХУЙЛО.
Чуть подальше - реклама юридической службы, которая защищает от насилия в семье. "Вы не одни! " Нарисован не шибко многоквартирный, кривобокий дом. Такой как раз стоит с поликлиникой по соседству. Луна. В окнах бесчинствующие, извивающиеся силуэты.
И, наконец, стенгазета, посвященная СПИДу. Нарисован бык, только что принявший участие в корриде. Из окровавленной спины быка стоймя торчат три шприца. Надпись: "Финал предсказуем".
Если бы мне поручили нарисовать такую вещь, то я бы не ограничился шприцами и показал бы еще один способ заражения быка СПИДом.
Однажды я прочел заметку. В ней объяснялось разное знахарство.
Оказывается, слова, произнесенные в необходимой последовательности, де еще с особой модуляцией голоса, порождают неповторимые звуковые колебания, которые оказывают воздействие на молекулярном уровне. Вроде УВЧ.
Они воздействуют не только на бородавки и беременность. Они влияют на общее информационное поле.
В общем, поколебал воздух - и пожалуйста, мировая история чуть подвинулась.
Я это к тому, что сразу задумался над емкостью Отечественного Бранного Слова. Задорнов, например, меня раздражает все сильнее, но он правильно говорит, что мы не ругаемся матом, а разговариваем.
Наши любимые слова не только соответствуют многим невидимым информационным реалиям, но и отражают их качество. Они резонируют с платоновскими прообразами.
Напишешь что-нибудь в лифте - и попадешь в десятку, да не в одну, а в десять.
Отечественные Бранные Достижения общеизвестны. Такого нет нигде. Заглядывал я тут в русско-английский матюгальник - жалкое зрелище! Из этого следует, что многие вещи правильно именуем мы и только мы - не хуже Адама, нарекавшего всякую тварь по ее заслугам. Звуковые колебания в точностью совпадают с задуманным свыше и сниже.
А вот в других языках есть много слов, которые созвучны нашим матерным, но означают совсем другие вещи.
Иностранцы колеблют воздух, думая, например, что поминают что-то замечательное - собор какой-нибудь или абстрактную картину. Фонетика, однако, при соотнесении с русским аналогом, говорит об обратном.
С чем я их и поздравляю.
В нашем народе есть Правда.
Об нее рано или поздно разобьются Все.
Эта правда невыразима словами. Она воспринимается непосредственно, как солнечный луч.
Однажды Парфенов в своей программе "Намедни" показывал деревенских очевидцев НЛО. За кадром говорилось, что иной раз доверять их свидетельствам трудно, потому что они даже не знают, было ли это НЛО или вертолет. И показали одного такого очевидца. Его спрашивают: видел НЛО? А он идет, глядит в землю, и сам весь цвета земли, и текстуры такой же, и совершенное в нем равнодушие к НЛО, которое, если летает, то и Слава Богу. "Бур-бур-бур", - отвечает. Репортер не отстает: ну, какое оно хоть было? Землежитель на ходу пожимает плечами: "Какое такое, не знаю, ррррр, хрррррр, летит, пропеллером круть-круть-круть... "
Вот в этом и есть Правда.
Как-то, помню, занесло меня в далекое село Заозерье. И тесть со мною был, который по природной склонности всех там знал.
Сидит один такой на крыльце, в каких-то одёжных напластованиях. В одному глазу Мейстер Экхарт, в другом - Судзуки.
Тесть присаживается рядом, обнимает его за плечи:
- Вот мы с Толей (по-моему, с Толей), на барсука пойдем, галлюцинирует тесть. - Есть барсук-то, Толя?
Житель кивает. Из трахеи вырывается уважительный хрип:
- Болллльшой... блядь! Он, блядь, там сидит... большой!
- Ну, поговори с ним, - успокаивается тесть и оставляет меня наедине с Жителем. Я, не без трепета, с почтением спрашиваю:
- А барсук-то - он какой?
- Боллльшой... ббляя. . хрррр... . хр... мр-мр-мр... - Тот помогает себе руками, восхищенно очерчивая контуры барсука.
Разговор замирает.
Потом, когда все выпили (мы туда на похороны ездили), тесть вспоминает про барсука.
- Толь, а барсук-то? - напоминает он.
- Болллшшшой! блядь... . хрррррр, - оживляется тот и начинает пассы.
Вот она, Правда.
Пусть удавятся со своим Декартом.
Перечитывая написанное, я поймал себя на невольном хмыканье: точно! Было такое! Надо же! Совсем из головы вылетело!
Письмо не помогло.
Я напрасно старался.
Старая черепаха памяти втягивает лапы и погружается в непроницаемый сон.
Часть третья
Это был самородок.
Из всех, с кем сводила меня медицина, он один остался неразрешенной загадкой.
Я познакомился с профессором Журавлевым в первый год моей дохтурской деятельности. Он числился аллергологом и заведовал аллергологией, но было ясно, что должность его номинальная. С тем же успехом он мог заведовать любой другой терапией. Он вел себя вовсе не по-профессорски, не признавал никаких дистанций, составлял нам, зеленым, компанию в набегах на голодный буфет. В результате мы как бы и не считали его профессором, принимая сей титул условно.
При всей моей склонности к разной мистике, я не поверю, пока не пошшупаю. Треба персты вложить, тогда и поговорим. Заслугами профессора Журавлева я точно знаю, что биополе, например, существует не только в галлюцинациях. Я как-то вошел к нему в кабинет и развязно плюхнулся в кресло - мы достаточно распустились и обнаглели, чтобы вести себя непринужденно. Журавлев вошел следом и, по дороге к своему месту, не глядя, махнул в мою сторону ладонью: как бы погладил в полуметре от моего лица. И я, будучи не под гипнозом и ни о чем не предупрежденный заранее, моментально ощутил давление, что-то вроде ударной волны - не жаркое, не холодное, не бившее током. Удачнее всего будет, наверно, сравнение с отталкиванием одноименных магнитных полюсов. Вот такой штукой меня и окатило.
Если бы не этот случай, да не способность профессора Журавлева вогнать в ремиссию системную красную волчанку на 12 лет - дело невероятное - то я и не стал бы о нем вспоминать. Мало ли шизофреников! Уж я-то знаю, что много. Но против фактов не попрешь, и мне приходилось мириться с профессорскими причудами, которые шокировали всю больницу.
Поймает тебя профессор без всякого "здрасьте" на лестнице, подержит за халат, посмотрит в глаза и кивнет: "Спасибо. Ты мне очень помог". И полетит дальше, уже забыв про тебя.
Или придет в ординаторскую к нам, в гости. Приплясывает, на заведующую позыркивает (не на ту, про которую я книжку писал, эта была помоложе, да на голову ничего, не такая больная). Наговорит бессвязной чепухи на десять душевнобольных ртов, а потом выскочит в коридор и давится там от смеха, потирает ладони: "Поёб! Поёб! Как она мне помогла! "
И убегает куда-то.
В собеседнике ему все было важно, начиная с имени. Именами он бредил, анализировал их экстрасенсорным анализом, пробовал на зуб, разбирал по фонетическим составляющим, подыскивал смысл для каждой буквы. По нему выходило, что я, например, являюсь Дамским Защитником, но защитником очень свирепым, с вострым мечом, которым, если я угадываю в собеседнице суку, немедленно отсекаю ее астральную сучью часть. Но в целом я женский угодник, покровитель якобы слабого пола. Он попытался и фамилию мою проанализировать, но я ему рассказал, что в девятнадцатом веке деды мои носили другую фамилию: Егоров. И эту фамилию заменили на нынешнюю распоряжением школьного учителя - была, оказывается, в те времена у педагогов такая власть. Мой далекий предок казался очень усидчивым и смирным, вот и стал Смирнов. А так я Егоров. Но профессора Журавлева это не смутило, он сразу нашелся: "Ага! Так ты, получается, присмиренный Егорий! "
Невозможно было предугадать, где нарвешься на его гнев, а где - на похвалу. Привычную логику Журавлев презирал.
Я проработал с ним год, потом меня сослали в Петродворец, знакомиться со спецификой человеческой души напрямую, без посредников - в поликлинику.
Через восемь лет я навестил свою старую больницу: зашел в гости.
Профессор Журавлев, как и в старые добрые времена, катился куда-то с лестницы. Он поймал меня, не особенно интересуясь, где я был все эти годы. Заглянул в глаза, сказал, что я являюсь Отцом Ста Миллионов Детей, и побежал по своим делам.
Я очень благодарен профессору Журавлеву. Не махни он тогда рукой, еще неизвестно, как бы оно все обернулось.
На большом пустыре, что раскинулся между улицей Композиторов и Выборгским шоссе, строят утопический Город Солнца.
Этот пустырь давно напрашивался.
Там и стояло-то всего несколько слабоумных избушек, да тесть мой, бывало, выгуливал девственного пса Мишу, которому при общем невиданном либерализме строго-настрого запрещалось совокупляться с себе и другим подобными. Поэтому Миша кончил плохо, прямо себе в череп; перебродившее семя ударило ему в мозг и обернулось опухолью, от чего его бедная голова страшно раздулась, глаза выкатились - в общем, ужасное зрелище.
Выгуливать стало некого.
После длительной астральной и закулисной возни избушки тоже пропали все - кроме одной. Там жила упрямая бабка, с которой все шло наперекосяк: то ли предложенные хоромы не нравились, то ли с печи не удавалось согнать.