Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 67)

И солгала, не устроилась. Не разлюбила отца до самой смерти.

Через пару дней я возвращалась домой из университета и встретила Покровского со своим догом.

– Ну наконец-то! – сказал он. – Целую неделю тут хожу!

– Зачем?

– Ты мне понравилась. Меня Виталий Покровский зовут.

Он сказал это хорошо, просто и весело. И мне не хотелось кокетничать и жеманничать, что иногда случалось в ту девичью пору, сказала тоже просто:

– Настя. Анастасия Свирская.

– Ого. Красиво!

– Да.

– Виталий Покровский и Анастасия Свирская. Просто как оперный дуэт. Как твоя собачка?

– Нормально. А чего твой барбос уставился на меня?

Пес и в самом деле, сидя неподвижно возле хозяина, не сводил с меня глаз.

– Изучает. Он людей понимает лучше, чем я, и я доверяю.

– Да? И что он обо мне понял?

– Что ты красивая, гордая, умная. Что ты мне очень нравишься. Уже ревнует.

– А я его боюсь.

– Правильно делаешь. Собаки – звери. Даже твоя такса. Я историю читал: жила одинокая мама с ребенком и таксой, пошла в магазин, ее сбило машиной, такса осталась с ребеночком. И через несколько дней его скушала.

– Весело. Нет, правда, я при твоем чудище даже говорить опасаюсь.

– Погуляй, Дебби! – приказал он, и дог поднялся и не спеша куда-то пошел.

– Не боишься одного его отпускать? Вдруг нападет на кого-то?

– Без приказа – никогда. Кошек пошел ловить.

– Ловит кошек?

– Да. И жрет.

– Жуть.

– Почему? Если со мной что случится, он должен уметь найти пропитание. Я сам научил его кошек ловить и жрать.

– Кошмар.

– Да, зрелище то еще. Кошку поймать не так просто. И она же сопротивляется, царапается, верещит. Но он наловчился, сразу перекусывает вот тут, и все, – Покровский протянул руку и показал на моей шее, где перекусывает дог. Провел по позвонкам и надавил на них.

И все, я пропала. Я погибла сразу же и бесповоротно. И он, сволочь, сразу же это, конечно, понял. Сказал:

– Я живу тут рядом. Не зайдешь?

– Чаю попить?

– Чаю у меня нет. Есть кое-что другое.

– Постель двуспальная?

– Это само собой, но не сразу.

– Ты серьезно? Прямо вот так само собой?

– Почему нет? Ты же видишь, мы подходим друг другу.

Да, я это видела. Он высокий, красивый, уверенно-наглый, я высокая, красивая и тоже, в общем-то, не робкая. Девичий этикет подсказывал, что нужно посопротивляться хотя бы для приличия, но я уже тогда умела поступать вопреки этикету, уважая свои желания.

– Ладно, пойдем.

Мы пошли.

– Ты вообще кто? – спросила я по дороге.

– А кем ты хочешь, чтобы я был? Есть, наверно, какое-то идеальное представление?

– И ты можешь под него подстроиться?

– Запросто.

– Летчик международных авиалиний, – наугад сказала я, потому что не было у меня никакого идеального представления.

– Хорошо. Я не летчик, но на дельтаплане летал. В Казахстане. И с парашютом прыгал. И на лыжах с пятитысячника спускался. Другая стихия интересует? В пещеры лазил со спелеологами, дайвингом занимался, носом к носу с акулой сталкивался.

– Хвастаешься?

– Правду говорю.

Потом я поняла – он врал только наполовину. На дельтаплане не летал, но с парашютом прыгал. На лыжах не спускался, но в пещеры лазил и под водой плавал. Выдумки его были не мюнхгаузенской страстью к небылицам, он просто прибавлял к тому, что уже сделал, то, что еще не успел, но мог бы. Для него это было равнозначно. Могу – значит, считай, что было.

Той зимой у него была полоса неудач, в двухкомнатной квартире, которая досталась ему от умершей бабушки, царил беспорядок, он этого ничуть не стеснялся – не умея стесняться или умея это не показывать. Сгрузил посуду со стола в мойку, вытер клеенку грязной тряпкой, усадил на табурет, смахнув с него крошки. Я, чистюля и дочь чистюль, слегка закоробилась. Но тут он мне кое-что предложил, некое особенное угощение. Порядочной-то девушке и вот так-то вот сразу! Естественно, я согласилась. Я поняла, что он меня сразу же раскусил, все во мне увидел – не то, чем я была, а то, чем могла бы стать, если бы дала себе полную волю. И поддалась соблазну без сопротивления.

И началось полное безумие. Нет, я ходила на занятия, я возвращалась домой, хоть и поздно, но все остальное время была у него. Помню: он сидит в позе лотоса, голый, и что-то вещает или читает свои эссе, а я лежу на животе, задрав голову, и сладостно слушаю, выжидая момент, когда к нему можно будет приласкаться и продолжить то, чем занимались недавно.

Все сейчас представляется каким-то радужным пятном, ничего конкретного. Вспоминаю только одну свою чудовищно приторную фразу, у меня вообще в голову накрепко заседают и потом снятся кошмарами мои неудачные слова и поступки. Но и что-то удавшееся потом годами обсасываю, как карамельку. Все мы этим живем, убогие люди, воспоминаниями о редких подъемах и падениях, остальное – белый шум памяти. Фраза такая: «Когда ты из меня выходишь, мне кажется, ты вынимаешь из меня мою жизнь!» Он смеялся до слез, а потом погладил по голове и сказал: «Бедная!»

И все бы хорошо, если бы не Дебби, не Дебил этот проклятый. Он встречал меня с молчаливым презрением, оставался на том месте, где и был, не подбегал радостно, как поступила бы любая другая собака, чтобы угодить хозяину, почтить его гостя, не постукивал приветливо хвостом. Он даже головы не поднимал с вытянутых лап и только глаза отводил, чтобы я не разглядела в них мечту об убийстве. Покровский смеялся:

– Он тебя выделил! Других тоже не любил, но чтобы так!

– Других – людей вообще? Или девушек?

– Девушек, конечно. К мужикам он нормально относится. По-товарищески.

– Но почему? Что ему девушки сделали?

– Чует, что я люблю их больше, чем его.

– Ерунда. Ты на самом деле никого не любишь. Даже себя не очень, мне кажется. Свои мозги любишь, свои ощущения.

– Это правда. Но сейчас и тебя люблю.

– Как свое ощущение!

– Тоже правда. Ладно, пойдем, мое ощущение, будем ощущать друг друга.

И мы закрывались в спальне, но я не могла забыть, что мрачный Дебби лежит за дверью, я всегда чувствовала его неодобрительное присутствие.

Мы очень редко ходили куда-то вместе, только если Покровскому надо было вывести Дебби, и он брал меня с собой. Одна в его квартире я не хотела оставаться, сразу лезли в глаза нечистота, сор, грязь, беспорядок. Однажды взялась убираться и бросила – неподъемное дело.

Однажды мы столкнулись со шпаной, компанией подвыпивших юнцов лет четырнадцати-шестнадцати. Их было много, не меньше дюжины. Дебби в это время шастал где-то по округе. Наверное, ловил и жрал кошек.

– Закурить дай! – сказал один из юнцов.

– Мальчик, здороваться надо, – ответил Покровский.