Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 31)

– Я вам такую историю изложу – отличный роман напишете!

Каждый уверен, что события его жизни особенны и уникальны, а я знаю – все повторяются, нет практически ничего, что в том или ином виде не пережили бы другие.

Но я согласился, и он изложил. Закончив, спросил:

– Получится роман из этого?

– Нет, – мстительно сказал я. – Даже рассказа не получится. Нет неожиданных поворотов, чего-то такого… Главное, а дальше-то что?

– Как что? Двадцать пять лет вместе живем, двое сыновей, взрослые уже. Вот, гляньте.

Он достал и показал фотографию. На ней были сам Дорофеев, его жена с приятным и вполне заурядным лицом, двое высоких молодых людей, один с девушкой.

– Это не поворот. Ничего необычного.

– Почему? Да я один из всех моих друзей жену не поменял! Это – не необычно? Я не изменил ей ни разу! Это тоже не необычно? Мужики поголовно своими изменами хвалятся, а чем хвалятся? Своей глупостью, своим несчастьем? Тем, что не повезло найти единственную подругу жизни?

Его окончательно прошибло на пафос, я снисходительно улыбался, чувствуя отчуждение и неприятие, как всегда, когда сталкивался с кем-то, кто был лучше и удачливей меня. Рефлекс самозащиты, научно говоря. Впрочем, я никогда в жизни никому не позавидовал. Ни разу.

– Закон художественности – наличие конфликта, – разъяснил я Дорофееву. – Вот «Анна Каренина». Изменила Анна мужу – есть конфликт, есть роман. Не изменила, живут себе и живут, отлично, красавцы, но конфликта нет – романа нет.

– Глупая у вас художественность получается. Значит, писать надо только про то, как людям плохо? А если хорошо, то и писать не надо?

– Зачем, если и так хорошо? Все равно что здоровых лечить.

– А профилактика? Именно здоровье и надо беречь, пока есть!

– Что-то мы с вами на больничные темы съехали.

– Где находимся, туда и съехали.

– Тоже верно. Нет, но вообще-то сам случай замечательный. Влюбиться взаимно за один вечер и всю жизнь прожить – один шанс на миллион. Потрясающая история.

– О том и речь, – согласился Дорофеев, отбирая фотографию.

Он не поверил моему потрясению и правильно сделал.

Я попытался исправиться:

– Хотите, угадаю, кто теперь ваша Юля? Учительница?

– Почти. В университете преподает. Кандидат педнаук. А я областной министр образования. Тот самый чиновник, который школу реформами замучил. Карьерист и формалист, – с сердитой язвительностью аттестовал себя Дорофеев.

И больше ничего не добавил, потерял интерес к разговору.

Мы быстро закончили партию, причем он явно поддался.

– Пойду полежу, – сказал, тяжело вставая, опираясь на стол и морщась, этим показывая мне, что чувствует себя не очень хорошо, что ему в самом деле надо полежать – чтобы меня не обидеть, чтобы я не догадался, что разочаровал его.

Но я догадался.

Он пошел по коридору той влачащейся походкой, которую в больнице невольно перенимают даже здоровые люди, а я смотрел ему вслед с мудрой всезнающей усмешкой, за которую сам себя снисходительно презирал.

В Цюрихе и после

Она показалась ему так хороша, что он смутился и неловко ответил:

– Bonsoir… Но ведь вы русская?

Марк, деятельный агент Анфимова, пригласил его в Цюрих на встречу с представителями русской диаспоры, интересующимися литературой. Они оплатили самолет и гостиницу, почему бы не прокатиться? Срочных дел нет, только что вышла книга, только что развелись наконец с женой, появилось предчувствие встречи с той женщиной, которая станет единственной – до конца. Подобные предчувствия и раньше были и часто не оправдывались, вместо новой женщины возникала новая книга, что тоже неплохо. Главное – ждать чего-то хорошего. Может быть, вообще самое главное и самое лучшее в жизни – ждать.

Но в этот раз было очень уж явственно, Анфимов летел в самолете и сквозь дрему видел – вот он входит в какой-то уютный зал с антикварными креслами, вот идет навстречу молодая женщина в простом платье, обязательно в платье, таком, как сейчас, в начале века, носят многие, вернув себе моду шестидесятых годов века прошедшего, – прямом, свободном, на фигуру лишь намекающем. Женщина что-то говорит, улыбается, Анфимов отвечает, а сам думает: вот она.

Он так волновался, будто уже была назначена верная встреча с этой женщиной. И почти не удивился, когда ее увидел. Блондинка, пусть и крашеная, его это не смущало, тонкая, очень красивая, глаза ясно-голубые и умные. Правда, была не в платье, а в джинсах и к Анфимову не подошла, стояла со своими знакомыми, разговаривая и смеясь.

– Кто это? – спросил он у Марка.

Был бы Марк немец или француз, он ответил бы буквально, назвав профессию, имя-фамилию и так далее, но он вышел из наших, хоть и очень практичный, на прямые вопросы прямо отвечать не любил, не упускал возможность пошутить, насколько ему это удавалось, поэтому ответил так:

– Это женщина.

– Да неужели? И все-таки, кто она?

– Сейчас узнаю.

Марк отошел и вскоре вернулся.

– Она делает композиции для интерьеров. Гризайль, маркетри, коллаж, это сейчас востребовано.

Анфимов из трех слов понял лишь одно и почувствовал раздражение.

– А зовут как?

– Лена.

– Не повезло.

– Почему?

– А у меня с женщинами, которые Лены, никогда ничего не получается. Рок какой-то. Мои имена – Таня, Катя, Наталья. Ольга еще, – вспомнил и добавил Анфимов.

– Друг мой, успокойся, будь она хоть трижды Ольга, ничего бы не вышло. Сам посуди, двадцать семь лет, красавица, удачно сходила замуж за миллионера, не нашего, долларового, еще удачней развелась, у нее и капитал, и зарабатывает прилично, детей нет, ты представляешь, какой у нее выбор?

– Я тоже не последний человек. И сорок лет – не возраст.

– Согласен, в России тебя знают, но тут другой компот. И другие сухофрукты. Не обижайся.

Однако Анфимов был уже обижен. Оказывается, не он был единственным героем мероприятия, сначала слушание квартета местных любителей классики, потом – или до того, или одновременно – рассматривание работ этой самой Лены, Лены Миллер по мужу, уточнил Марк, она оставила себе его фамилию, а своя была Черенкова. И лишь в конце выступление Анфимова, планируется полчаса.

– На сладкое, – успокоил Марк. – Важно не то, что будет здесь, а то, что в газетах напишут. Создаем информационный повод.

– Ага. Имитируем бурную деятельность.

– Довольно оскорбительно с твоей стороны.

– Как и с твоей. Я идиотом себя чувствую. Всем чужой и никому не нужный.

Это было не совсем так, к Анфимову подходили люди – и какой-то дипломат, которого сюда занесло, и немецкий переводчик, и русская молодая пара, занимающаяся в Цюрихе туристическим сервисом для соотечественников, и пожилой эмигрант последней волны, заверивший, что читал все книги Анфимова и сумевший вспомнить два названия из десяти. Отдельно приятно было пообщаться с замечательным русским писателем Михаилом Шишкиным, проживавшим тогда в Швейцарии. Они пересекались в Москве, мимолетно общались, многие критики ставили Шишкина вровень с Анфимовым, а то и выше, Анфимова это не уязвляло, он почему-то не воспринимал как конкурентов авторов, живущих за границей, пусть они пишут трижды прекрасно.

– Местное вино попробуйте, – предложил Шишкин. – Оно неплохое, хотя швейцарцы на экспорт ничего не производят. Пино гри мне особенно нравится.

И опять Анфимов почувствовал раздражение: он в винах совсем не разбирался, пил редко и только водку и пиво.

– Нет, спасибо, – сказал он. – Я на выездах не рискую, я запойный.

– Серьезно? – спросил Шишкин, и в голосе его Анфимову послышалось сочувствие упорядоченного человека, который подобным порокам не подвержен, но о губительности их наслышан. Анфимов же упорядоченности ни в ком и ни в чем не любил.

И, отойдя от Шишкина, он вдруг взял с фуршетного стола стакан, бухнул в него половину из ближайшей водочной бутылки и выпил так легко, будто в этом не было никакой опасности.

Ерунда, сказал он себе мысленно. Сегодня я не сорвусь, я помню, что не дома, что тут в недельное беспамятство не рухнешь и бригаду врачей не вызовешь. Нельзя – значит нельзя.

И выпил еще полстакана.

А квартет уже играл, и многие сидели перед ним, но позволялось и фланировать по залу, и даже негромко разговаривать, вежливо глядя при этом на музыкантов и показывая этим, что мы слушаем, слушаем, просто сразу же обмениваемся впечатлениями. Анфимов подошел к Лене и сказал:

– Значит, это ваши работы?

– Да. А вы Николай Анфимов?