Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 32)
– Я Николай Анфимов.
– Хотела познакомиться, не успела. О вас говорят с восторгом.
Легкий акцент. Наверное, давно за границей. Хотя некоторые акцент себе быстро придумывают – для шарма.
– Спасибо, не могу ответить тем же.
– Почему?
Анфимов хотел сказать, что считает хитрым и выгодным баловством все эти техники присобачивания предметов разной фактуры, использование чужих изображений, эти коллажи и как их? – грильяж? нет? уже забыл, неважно, но сам себя пресек, сдержал.
– Я в этом ничего не понимаю.
– Я тоже, – улыбнулась Лена. – Я дилетантка, занималась для собственного удовольствия. Но друзьям понравилось, а один без спроса предложил две работы на продажу. И купили, и началось. Теперь я художница, самой смешно.
Врешь ты все, угрюмо думал Анфимов. Ничего тебе не смешно, ты гордишься своей удачей, считаешь себя талантливой. Но нахваталась уже европейской показной скромности, научили тебя, что хвалиться надо только перед публикой и критиками, а перед другими творцами, неважно, из какой области, лучше себя принижать. Пусть он чувствует себя единственным гением – задаром, а я останусь при своем творческом бизнесе – за деньги.
На этом их разговор и кончился. Она отошла. Анфимов приступом почувствовал страшную тоску. Хотелось еще выпить, он с трудом удержался – не хочется подводить Марка, надо отбыть номер, а уж потом…
Предполагалось, что он прочтет несколько страниц из новой книги и ответит на вопросы, если таковые будут.
Анфимов начал. Он всегда считал, что его тексты при чтении вслух выигрывают: язык ясный, фонетически выверенный, сравнения редкие, но удачные, музыка синтаксиса гибкая, не запутанная и не упрощенная, есть ирония и юмор, это хорошо воспринимается. Но сейчас ему показалось, что все уныло, скучно, синтаксис архаичный, сравнения притянутые, юмор поверхностный. Публика внимала вежливо, старательно, Лена тоже слушала с благосклонной улыбкой, но Анфимов видел, что они не понимают ни глубины, ни тонкостей его текста, что автор для них – далекий провинциал, который, скажите на милость, книжки пишет, ну-ну, флаг в руки. Некоторые были явно чистые немцы, вернее, немцы швейцарские, они сидели одинаково, косо склонив головы набок, так собака глядит на чужого человека, который к ним обращается, но она ни черта не понимает, лишь изредка постукивает хвостом и переминается лапами, слегка пододвигаясь к говорящему: может, погладить хочет или дать чего-нибудь?
Анфимов резко оборвал чтение, захлопнул книгу и произнес фразу великого Хлебникова:
– Ну, и так далее! Знаете, никогда не верил, что фрагмент может выразить книгу. Ее всю нужно читать. И не в переводе. Спасибо, есть переводы на все европейские языки, – он благодарно кивнул Марку, и тот, обеспокоившийся было, расцвел, – но это все не то. Можно перевести текст, но как перевести русскую жизнь? Она не поддается переводу!
Публика зашевелилась, заулыбалась, кто-то даже хлопнул – значит, сказано было удачно. Анфимов приободрился, развил тему, появился кураж. Начали задавать вопросы – о русской жизни, естественно, не о книге. Анфимов отвечал остроумно и афористично. Он увидел в глазах Лены живой интерес и развивал успех. Но тут Лене кто-то что-то сказал сзади, она, не сводя глаз с Анфимова, отклонив голову, стала отвечать – заинтересованно и подробно. Что-то ее там зацепило намного больше, чем слова Анфимова.
Ах ты, сука лицемерная, подумал Анфимов. И опять поскучнел, скомкался, сказал Марку:
– Наверно, пора заканчивать.
Марк с облегчением встал, благодаря Анфимова за прекрасное выступление и публику за внимание. Все отправились в соседний зал, где накрыт был длинный стол. Анфимов увидел его через дверь. Даже отсюда видно, что посуда дорогая, и яства наверняка будут изысканные. Буржуи недорезанные, вы войны даже не знали, кровососы, банкиры, думал Анфимов, нарочно забыв, что большинство здесь – русские, генетически знающие войну, не буржуи, не кровососы и не банкиры.
Сейчас все рассядутся, вряд ли он окажется рядом с Леной, а потом неизвестно, удастся ли поговорить. Анфимов выпил еще треть стакана, направился к Лене. Она деловито беседовала с каким-то господином. Говорили по-немецки. Анфимов встал рядом, глядя в сторону, но давая понять, что он – следующий.
Они стали прощаться.
– Адьё, – сказала Лена.
– Адьё! – поклонился господин и улыбнулся Анфимову – дама свободна, приступайте.
Он приступил.
– А вы тут где живете?
– Район?
– Нет. Квартира или дом? Одна или с кем-то? Есть друг, жених? Подруга? Нагло, да? Но вы же знаете, русские сразу задают личные вопросы.
– Знаю, сама русская.
– Я почему спрашиваю, ты мне страшно понравилась. В гости не пригласишь?
– А сколько вы будете в Цюрихе?
– Завтра уже улетаю. Значит – только сегодня.
– Сегодня я не могу, извините.
– Да ладно тебе. Скажи прямо – не хочешь.
– Хорошо, не хочу. Вам не кажется, что выпивать больше не надо?
– Когда покажется, я тебе сообщу. Письменно. Адрес электронной почты дашь?
– Он есть на сайте. Наберете Лена Миллер, только латинскими буквами, и лучше добавить
– Для клиентов?
– В том числе.
Было видно, что Лена понимает намерение Анфимова задеть ее, вызвать ответную реакцию, но оставалась корректной, озабоченно поглядывала в сторону зала со столом, чтобы Анфимов догадался, что им туда давно пора – кто-то уже начал громко произносить тост.
Анфимов усмехнулся и взял ее за руку.
– Ты не представляешь…
Лена, улыбнувшись куда-то в никуда, в общий пристойный воздух этого донельзя пристойного пространства, вырвала руку. Мягкая улыбка служила прикрытием жесткому жесту.
– Не надо, пойдемте! – сказала она.
Дура ты дура, теряешь свое счастье, хотелось сказать Анфимову. Но вместо этого стукнул каблуками, резко уронил голову в гусарском поклоне, как делал в студенчестве, браво и глумливо произнес:
– Пардонте-с, мадмуазель, больше не утруждаю! Счастливо оставаться!
Ушел. Вышел на улицу, а дело было зимой, сырой швейцарской ненастоящей зимой, все мокро, все блестит и сверкает, дома игрушечные, улочки узкие, просто сказка. Но все чужое, и я тут чужой, ненужный, повторял Анфимов свои недавние слова, чужой, ненужный, чужой, ненужный, чужой, ненужный, произносил он сначала молча, а потом негромко вслух, растравливая себя. Заметил, что идет быстро, в такт словам, будто марширует – чужой, ненужный, ать-два, чужой, ненужный, ать-два. Перестал бормотать, умерил шаги, начал не идти, а прогуливаться. Вон и гостиница показалась. А ведь не загадывал к ней выйти, само получилось. Значит, можно расслабиться.
Увидел через стекло столики, вошел, сел. Подошел официант.
– Водки и пожрать чего-нибудь! – сказал Анфимов нарочито грубо и нарочито по-русски.
– Пожалуйста, меню, – тоже по-русски, хоть и с сильным акцентом, ответил официант, подавая многостраничную тетрадь.
– Да я и так скажу, без меню. Водка – понимаешь же?
Официант улыбкой показал: да, понимаю, кто ж это слово не понимает.
– И мясо, фляйш, и картошка, как картошка по-немецки…
– Картоффельн?
– Вот видишь, на одном языке говорим! Картошка с мясом и чего-нибудь… Закуска. Томатен, капуста, огурцы, гуркен, кажется, да? Не забыл еще школу, но соленое все, аллес зальц, зальц-томатен, зальц-гуркен, ферштеен?
Картошка с мясом оказалась именно картошкой с мясом, как когда-то бабушка в миску маленькому Коле наваливала, и картошки щедро, и мяса щедро, а еще большое блюдо с маринованными овощами и какие-то тарелочки с чем-то, чего Анфимов не просил, но ел с аппетитом. Немного протрезвел, обычное дело, и продолжил пить уже на сытый желудок, что намного опасней. Только дилетанты остерегают выпивать натощак. Конечно, быстрее захмелеешь, можешь даже и напиться, но выпьешь все же в пропорцию; если же водкой заливаешь обильную еду, то водки получается вдвое больше, а похмелье утром невыносимое.
Оно с утра и накатило. Едва открыл глаза, тут же захотелось закрыть и на время умереть. Но надо жить и надо терпеть, говорил себе Анфимов. Скоро Марк заедет, потом в аэропорт, самолет, пересадка в Берлине, если начну поправляться – чревато.
Он умылся, почистил зубы, побрился, оделся, включил телевизор, а после этого открыл мини-бар, чтобы выпить минеральной, но вместо нее взял одну из бутылочек. Посмотреть. На этикетке надпись –
И Анфимов выпил. И взял другую бутылочку.
Пришедший через два часа Марк обнаружил его лежащим на кровати в одежде, в полубессознательном состоянии, на столике пустые бутылочки, а в баре пусто.
Как Марк приводил Анфимова в себя, как тащил к такси, как ехали в аэропорт, как Анфимова пустили в самолет, как и с чьей помощью его перегрузили в Берлине на рейс до Москвы, он не помнил. В самолете еще что-то пил, а может, и не пил, очнулся в туалете, перед ним какие-то люди, что-то строго говорят. Кем-то поддерживаемый, Анфимов вышел из самолета, в зоне контроля его теребили, кто-то залез ему во внутренний карман, где был паспорт, потом опять вели люди в зеленой форме, Анфимов решил, что это берлинские полицейские, они ведь ходят в зеленом, и тут он увидел перед собой двух милиционеров. Они приняли его от зеленых (наших таможенников, как он потом понял), бесцеремонно схватили за руки.