Алексей Слаповский – Туманные аллеи (страница 30)
– Это так, но… Вчера вечером только… И сразу… Не понимаю!
– И не обязательно! – смеялся Глеб. – Сами же сказали, что интересуетесь только школой, а что люди дома делают, дело ихое!
Он будто дразнил директора и добился своего. Тот сказал жестко, с нескрываемым злым раздражением:
– Вы вот что, товарищ начальник, вы мне не втирайте тут! Да, школа, но Юля моя ученица была! Была – и останется! И я хочу понять, что происходит! Ясно? Так что пойдемте и разберемся, кто на ком и почему женится!
– Ну, это вы уж лишнее на себя берете!
– Сколько надо, столько и беру! – и директор быстро поковылял по школьному двору в сторону улицы. Был похож на фронтовика-ветерана, хотя по возрасту, конечно, воевать не мог.
Глеб догнал его.
Чувствовал себя учеником, которого ведут на расправу к родителям за какой-то проступок. Было и смешно, и неловко, но решил не останавливать директора. Пусть сам убедится.
Юли дома не оказалось, была лишь бабушка Катя. Сообщила:
– Бегает она!
– Куда?
– Никуда, для спорту бегает!
– Давно?
– А?
– Давно убежала?
– Давно, тяперь прибяжит, чай!
Директор сел на диван в кухне. Телевизор орал новости – все то же, про крушение самолета в Индонезии. Директор взял пульт и выключил. Старуха не обратила на это внимания. Глеб стоял в двери кухни и усмехался.
Вбежала Юля в голубом своем костюме, в белых кроссовках, дышала часто, но легко. Не нагибаясь, сковырнула ногами кроссовки, прошла на кухню, выпила воды из чайника и только после этого сказала:
– Зрасьте!
– Здравствуй, здравствуй, Симукова! – сказал директор тем двояким, загадочным административным голосом, который у многих начальников вырабатывается за долгие годы и заставляет всех пребывать в напряжении, потому что не поймешь, то ли карать тебя собираются, то ли миловать. – Хочу вот понять, что тут творится! Товарищ утверждает, что жениться собрался на тебе.
– Да? Как интересно! А почему я ничего не знаю?
– Выдумал, значит?
– Ну!
– Юлечка, перестань! – Глеб подошел и положил Юле руки на плечи.
– Э, э, вы чего хватаетесь? – отскочила она.
– Именно что! – вскочил директор. – Чего это вы себе навыдумывали?
– Я не навыдумывал! Если на то пошло, мы с ней вчера…
– Ничего мы с вами вчера! – закричала Юля так громко, что бабка расслышала.
– Вы чаво это баитя-то? Чаво шумитя? – закричала и она.
– Ничаво! Глеб Васильевич, хватит уже, если вам голову снесло, то я не виновата, я вам еще вчера это сказала!
Подсказывает, понял Глеб. Не хочет при директоре раскрывать подробностей. Действительно, надо его выпроводить.
– Ладно, каюсь, – сказал он директору. – Действительно, вклеился в вашу Юлю с первого взгляда. Предложение сделал. А она правильная девушка, сказала, что ей такие наскоки не нравятся. Если очень уж хочу, могу еще раз приехать. Вы машину обещали, – напомнил он.
Директор мешкал. Он догадывался, что его морочат, но как – не понимал.
– Хорошо, – сказал он. – Через полчаса вернусь, ждите.
– А куда я денусь?
Директор ушел, пару раз оглянувшись, Юля рассмеялась. Но тут же стала серьезной.
– Нельзя так. Ты зачем ему сказал?
– Затем, что ты сейчас соберешься и поедешь со мной.
– Уже собралась, ага.
– Юля… Ты так себя ведешь, будто и вправду ничего не было.
– Было. Было то, что я проверила – могу на себе женить кого-то, если захочу. Могу, оказывается. Спасибо. А ты пообедай на дорожку и…
Она неопределенно махнула рукой. Взяла с плиты ведро, в котором грелась вода.
– Пойду сполоснусь.
Глеб нечувствительно пообедал, съел гороховый суп – замечательно пахучий и вкусный, со шкварками, и Глеб понимал умом, что суп замечательный, но удовольствия от этого не получал, даже наоборот, раздражало, и жареная картошка с квашеной капустой были хороши, как и вчера, и это тоже было обидно.
Но постепенно он приходил в себя и понимал, что Юля права. Действительно, какое у них будущее? И разница в возрасте довольно большая, и вообще – все разное. Образование, воспитание, привычки. Да и не в этом дело, а в том, что слишком все сгоряча. За один вечер и одну ночь любовь не возникает. Короткая влюбленность на почве телесной жажды – да, возможно, и то у одного, а чтобы у обоих… Нет, глупость вышла бы из этого, и умница Юля, безошибочно поступила.
Глеб поторопился доесть, поднялся наверх за дорожной своей сумкой и тут же спустился, вышел на улицу, чтобы там подождать машину.
Машина подъехала – пыльная «копейка», битая и мятая во многих местах. Вышел директор, одобрительно сказал:
– Уже готовы? Николай вас мигом домчит!
Глеб сел к Николаю, который сунул ему руку-лопату. Этот хмурый директорский сын был лет на десять старше Глеба и выглядел мужик мужиком – нечесаный, небритый, рубашка и штаны в масляных пятнах. Наверное, трудится в какой-то сельской мастерской и недоволен, что оторвали от работы.
Через минуту выехали из Калиновки и оказались среди полей и холмов, взгляду и уму не на что отвлечься, поневоле думаешь о своем.
Все замечательно, все отлично, говорил себе Глеб. У тебя было чудесное приключение, ночь с юной девушкой. Будешь рассказывать друзьям, они позавидуют. Еще и не поверят, пожалуй. А когда-нибудь расскажешь и жене – как все мужья рассказывают о грехах молодости, пытаясь поднять свою неизбежно падающую в брачной рутине цену. А жена будет под стать ему – тонкая, ироничная интеллектуалка вроде Эллы Долженко, с которой, жаль, ничего не получилось, а могло бы.
Но чем дальше от Калиновки, тем явственнее воспоминалась ночь, когда он владел этой девочкой и при этом казался себе намного опытнее и сильнее, чем обычно. А Юля отзывалась на его ласки с послушным уважением, ее догадливая податливость обозначала: ты мужчина, тебе виднее, как и что нужно делать.
Решение возникло раньше, чем Глеб успел его обдумать. Он сказал:
– Эх, черт, придется вернуться, я забыл там…
Сын директора глянул на него и хмыкнул, хитрой мужицкой чуйкой поняв, что Глеб врет, хотя тот еще не успел соврать.
И Глеб не стал придумывать, переговорил:
– Не забыл я ничего, а просто – надо вернуться.
– Точно? – усомнился сын директора.
– Я же сказал – надо!
И Глеб вернулся.
Он думал, что придется уговаривать Юлю, но нет, она заплакала, засмеялась, быстро собралась, обняла бабу Катю…
Слегка даже досадно было, что не пришлось сказать те слова, которые Глеб придумал на обратном пути. И он прошептал ей на ухо, когда ехали в райцентр, сидя на заднем сиденье, а сын директора даже зеркало повернул так, чтобы не видеть их и не подсмотреть ненароком чего-то деликатно личного.
– Мне для себя скучно жить, вернее, неинтересно, вернее, ровно как-то, – шепотом произносил Глеб свою программную речь. – Я все искал, для кого жить. И я нашел. Понимаешь?
– Перестань. Все равно все для себя живут. Ты еще сто раз пожалеешь. И я тоже. Но ладно, как будет, так пусть и будет.
– Вот, собственно, и вся история, – сказал Глеб, то есть Глеб Васильевич Дорофеев, с которым мы коротали время за шахматами и разговорами в больничной столовой. В промежутках между приемами пищи она служила комнатой отдыха и общения, поскольку других рекреационных зон в этой клинике, как и во всех прочих, не было предусмотрено. Больные в больницу лечиться ложатся, а не отдыхать и развлекаться, такова, видимо, логика здравоохранителей, как государственных, так и частных. Дорофеев приехал из своего города в столицу к знаменитому врачу на операцию, а я кое-что обследовал. Мы познакомились лишь позавчера, а сегодня он узнал, кто я такой, услышав мой разговор по телефону о новой книге. Спросил фамилию, извинился, что не читал, а потом я заметил, что он все поглядывает и поглядывает в мою сторону. Подошел в коридоре, предложил сыграть в шахматы. За шахматами сказал то, что я не раз слышал от попутчиков, кратковременных знакомых и совсем посторонних: