Алексей Слабко-Романов – Последний поход 1917: Ростовские волки (страница 2)

— Братец капитан, а ружья-то у нас есть? Чем честной народ воевать пойдёт с красным отребьем? — Кожухов провёл ладонью по усам — чёрным, свалявшимся от пота и пыли, будто коренья мёртвого дерева.

Кручинин молча подошёл к груде тел у стены. Он схватил ближайший труп за шиворот и рванул на себя. Что-то хрустнуло — труп опрокинулся, открывая под собой: три винтовки Мосина, обмотанные в кровавом тряпье, револьвер с царским орлом на рукояти и широкий нож.

— Откуда, капитан? — я прищурился. В подвале вдруг стало слишком тихо.

— Ну, как-то на днях… — он поднял одну винтовку, проверил затвор, — …расстрельная команда не вернулась в казармы. Четверо. Пятый добежал до угла — там его и нашли.

Кожухов присвистнул:

— А тебя, выходит, не тронули?

Кручинин ухмыльнулся, но глаза оставались пустыми:

— Я же не офицер. Меня вешать не за что, — он показал пальцем на плечо, где раньше были погоны. Срезал, умный чертила.

Я поднял наган. Орёл на рукоятке был испачкан кровью — кто-то пытался стереть его пальцем.

— Добротное ружьё, — Кожухов взвёл затвор винтовки с гравировкой «тысяча девятьсот шестнадцатый». — Совсем свежее, в отличие от нас.

— Кто стрелять умеет? — спросил я.

Из угла раздался звонкий голос, как удар штыка о камень:

— Я, господин!

Юнкер выступил вперёд, его сапоги шлёпали по лужам крови.

— Как звать тебя, юноша?

— Никита Звягинцев, ваше высокоблагородие! — он вытянулся в струнку словно солдат, но карие глаза блестели, как у ребёнка, получившего первую награду.

— Подойди.

Он шагнул ближе. Я вложил ему в руки винтовку, потом достал иконку Николая Чудотворца — последнюю из тех, что мать дала мне перед Брусиловским прорывом.

— Пусть Бог сохранит тебя.

Никита наклонился, его губы дрогнули, коснувшись образа:

— Буду служить верой и правдой!

Я хлопнул его по плечу, но улыбка соскользнула с лица:

— Добро пожаловать в отряд смертников, мальчик.

Он замер, пальцы впились в приклад. Потом вдруг выпрямился:

— Тогда умрём с честью, господин полковник.

— Все готовы к выходу? — Кручинин перекинул винтовку на плечо, как дровосек топор.

Мы кивнули.

— Так чего же ждём? — он оглядел подвал, его взгляд скользнул по трупам, потом остановился на Никите. — Идём. Пока не кончили, как эти.

Анна молча перекрестила юнкера… но не себя.

***

Четверо вооружённых вышли в ночной Ростов, а за ними — двенадцать теней. Безоружные. Один из гимназистов читал молитву, другой приложил к сердцу икону. «Вот глупцы, Бог поможет, но только если у тебя есть то, чем карать врага твоего», — подумал я.

Я сжал револьвер — царский орёл на рукоятке впился в ладонь.

— Куда идём, капитан?

Кручинин скрипнул зубами:

— К вокзалу. Оттуда — на восток, к Новочеркасску. Может, ваши белые дадут крышу… — Он не договорил, но по лицу было видно: лучше бы это были хоть дьяволы, лишь бы не красные.

— Ребята, хватит языками трясти! — Кожухов щёлкнул затвором винтовки. — Бабы, что ль? Идём, пока живы — моё казачье нутро чует, тут скоро стрельба начнётся.

Я кивнул. Ветер донёс запах гари — где-то горел штаб красных, а за углом в тёмных застенках завыла собака. Одна из сестёр милосердия закашляла в руку, кровь окропила её ладонь.

— Чёрт действительно с нами… — Кручинин плюнул и махнул рукой. — Пошли. Пока ночь нас прячет.

Мы двинулись к вокзалу, но город не хотел отпускать — где-то заскрипела дверь, в переулке звякнуло ведро. Даже ветер нёс запах гари и махорки, будто красные уже окружали нас.

Мы проходили серые дома, погружённые в тьму ночи. Скорее всего, там жили люди, оставшиеся после захвата большевиками города. Также я видел на некоторых кирпичных стенах следы от расстрелов. Сколько же таких подвалов, где тайком сидят жертвы расстрелов, умирающие от тифа и гангрены? А может, существуют и люди, которые сходят с ума среди плесени и гнилых бинтов и буквально выхватывают револьвер у комиссаров, чтобы стрелять себе в висок. Кто знает, на что способны люди, потерявшие веру в спасение…

Через полчаса ходьбы по ночному Ростову мы наткнулись на патруль — два парня-красноармейца. Прямо как наш юнкер, верные своим идеалам. Идеалам большевиков: власть рабочих и равенство всех перед всеми.

— Преграда, нужно устранить… — помотал головой Кручинин.

— Может, обойдём? — предложил я.

— Не получится, это единственный путь, — с горечью проговорил капитан, проверяя затвор.

Выстрел Кручинина разорвал тишину. Первый красноармеец рухнул, как мешок. Второй — даже не успел вскрикнуть.

— Два патрона… два трупа. Слишком чисто, — я сжал револьвер, оглядываясь по сторонам.

Хлопок из окна — сестра милосердия упала, выплюнув лёгкие на мостовую. Рядом забился гимназист, пуля вошла ниже глаза.

— Ну что, господа, добро пожаловать в ад! — Кручинин взвёл затвор.

Из переулков вывалились красноармейцы. Впереди — коренастый тип с маузером:

— Сдавайтесь!

Немецкий акцент. Моя пуля выбила ему зубы прежде, чем он крикнул: «Огонь!»

Баррикада из досок трещала под ударами пуль. Кожухов, смеясь, лупил наугад. Когда он смеялся, борода расходилась, как занавес, открывая кривые зубы.

— Негоже в друзей стрелять, сволочи!

Анна ползла ко мне, прижимаясь к земле, как зверь. Когда пуля срикошетила у самого уха, она на мгновение замерла — её плечи дёрнулись в спазме. Но тут же впилась зубами в жгут, чтобы затянуть его туже. В её глазах не было страха. Только неестественная для её коллег ярость. Та, что проявляется, когда отчаяние переходит в одержимость. Делая свою работу, она шепнула мне:

— Потерпите, ваше высокоблагородие…

— Твою мать! — Кручинин швырнул пустую обойму. — Патроны на исходе!

Никита крепко держал винтовку своими длинными руками и метко выдавил два выстрела — два красноармейца свалились. Он закричал, но это был не триумф, а ужас:

— Будете знать… как на Русь ходить!

Вдруг пуля ударила в кирпич рядом с Никитой — мальчик зажмурился. Я прицелился. Не в грудь, как учили в училище, а в голову. Прозвучал выстрел.

— Прости, лейтенант Прошко, — я швырнул гильзу под ноги. — Вашу «честную войну» похоронили вместе с вами!

Никита, увидев своего спасителя, кратко кивнул мне в знак благодарности и продолжил стрельбу. Его добрая улыбка и глаза… как тебя угораздило родиться в такое время.

— Сколько их? — я высунулся из-за укрытия.

— Трое живых. Остальные сдулись. — Кручинин сплюнул кровью. — Рвём к вокзалу. Пока не притащили пулемёт…

— Тогда идём скорее. Сколько нас? — я приподнялся, и гимназист с иконой тут же подставил плечо.

Кручинин провёл рукой по лицу, стирая смесь пота и крови: