Алексей Слабко-Романов – Последний поход 1917: Ростовские волки (страница 1)
Алексей Слабко-Романов
Последний поход 1917: Ростовские волки
Пролог
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Перед вами — роман. Роман о последней чести и первой отчаянной надежде. Он рождён из множества подлинных историй, документов и безвозвратно утраченных судеб офицеров, солдат, юнкеров и сестёр милосердия Белого движения, тех, кто встал на пути всесокрушающего хаоса 1917 года.
Прообразом «Ростовских волков» и их тернистого пути послужили судьбы реальных добровольческих формирований, чей подвиг оказался в тени истории: Отряда войскового старшины Чернецова, дроздовцев-партизанов, офицерских рот, чей костяк составляли всего несколько десятков штыков. Я бесконечно благодарен памяти этих людей и старался передать в книге не сухую букву хроник, а дух той эпохи — дух долга, обречённости и той самой последней чести, которую не смогли отнять ни революция, ни гражданская война.
Работая над повествованием, я сознательно позволил себе ряд художественных условностей, дабы собрать в фокусе одной судьбы — полковника Лисовского и его «волков» — ключевые трагедии и коллизии Гражданской войны на Юге России. Все основные исторические вехи — Октябрь 1917-го, формирование Добровольческой армии, Первый Кубанский («Ледяной») поход, бои за Ростов и Екатеринодар, гибель генерала Корнилова — выписаны с опорой на мемуары и архивные документы.
Однако некоторые события и судьбы являются плодом авторского вымысла, призванного усилить драматизм и целостность повествования. В частности, сознательно продлена литературная жизнь красного командира Р.Ф. Сиверса, исторически погибшего в 1918 году, чтобы его фигура стала сквозным олицетворением безжалостной силы, с которой столкнулись герои, и чтобы их личная война из борьбы за выживание переросла в осмысленное локальное противостояние белых («Ростовские волки») и красных (Сиверс).
Этот роман — не искажение истории и не политический манифест. Это попытка вглядеться в лица тех, кто, оказавшись в аду братоубийственной бойни, попытался сохранить в себе человека. Ибо в той войне не было победителей, а были лишь остатки России по разные стороны баррикад — и волки, ведомые долгом, по обе стороны фронта.
Все даты в романе приведены по юлианскому календарю ("старому стилю"), действовавшему в России в период описываемых событий.
Пролог
Румынский фронт. Октябрь 1917 года.
Землянка штаба 12-го пехотного полка была тесной и сырой. Воздух здесь застоялся, пропитавшись едкой смесью спирта, пороховой гари и сладковатого смрада гниющих бинтов. Полковник Лисовский сидел, согнувшись в три погибели, — его высокую, костлявую фигуру невозможно было разогнуть в этой норе, где даже потолок едва достигал полутора метров. Он склонился над разложенной на столе картой, покрытой слоем пыли. Уже неделю никто не отмечал на ней позиции — некому было.
— Ну что, ваше высокоблагородие, спирту будете? — хрипловатым шёпотом спросил есаул Кожухов.
Широкоплечий казак, проживший полвека в седле, но сохранивший медвежью силу и ярость молодого бойца, протянул потрёпанную фляжку. Его рукав украшала потускневшая нашивка за Брусиловский прорыв — некогда алая, теперь она казалась бурой, будто пропитанной старой кровью.
Лисовский хотел ответить, но вдруг отпрянул — за тонкими стенами землянки раздались дикие крики:
— За брата моего, суки! Всем офицерам — смерть!
Грохнул выстрел. Дверь с треском распахнулась, и на порог рухнуло тело старлея Кузьмина. Его глаза, широко раскрытые, ещё двигались, словно отказываясь верить, что жизнь уже покинула его.
В следующее мгновение в землянку ворвались трое солдат. На их гимнастёрках алели красные банты, а в глазах горела слепая ненависть. Один из них, щуплый блондин с перекошенным от злобы лицом, тут же навёл винтовку на Лисовского.
Кожухов среагировал быстрее — рванул полковника в сторону. Тот врезался в стену, и ржавый гвоздь вонзился ему в ладонь. Кровь хлынула ручьём, растекаясь по коже ровным крестом.
— Мы мертвы, — прошипел казак, прижимаясь к стене. Его голос был спокоен, но в глазах стояло холодное понимание. — Вчерашний приказ № 1… Нас всех в списках уже нет.
За их спинами с грохотом рухнул портрет Николая. Осколок стекла, сверкнув на лету, рассек карту фронта пополам — словно саму Россию.
Снаружи гремели выстрелы. Кто-то орал: «Революция!» Кто-то стонал. А в землянке стояла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием обречённых офицеров и звенящим в ушах гулом надвигающейся смерти.
Кожухов медленно провёл рукой по кобуре — там лежал наган с одним патроном. Лисовский понял его мысль. Их участь была решена. Но сдаваться они не собирались.
— За Россию… — прошептал полковник.
Солдаты с красными бантами переглянулись.
— Ну что, господа офицеры? — усмехнулся блондин, нажимая на курок.
Но выстрела так и не раздалось…
Глава
1 «Ростовские волки»
Я проснулся в подвале, где пахло сыростью, потом и гниющими бинтами. Зрение возвращалось медленно: в слабом свете керосиновой лампы сестра милосердия перевязывала раненого гимназиста. Её пальцы дрожали — за сутки это был уже двадцатый. А в противоположном углу сидел юнкер, который старательно натирал пуговицы военной шинели… навскидку я бы дал ему семнадцать лет.
— Просыпайся, полковник! Жив, гад. — Кожухов хлопнул меня по плечу. На его рукаве отслаивалась золотая тесьма — знак есаула.
— Где я?
— В Ростове, под училищем. Здесь собирают тех, кого расстреляют завтра, — казак плюнул в угол, где валялись пустые гильзы от револьвера.
— Нас?
— Нет, если послушаете меня. — Тень у стены зашевелилась. Полноватый человек в грязной шинели подошёл ближе. На груди — нашивка с полустёртыми буквами: «Власть Учредительному собранию!» В свете лампы показались его когда-то золотистые волосы, которые стали грязными от пыли.
— А… Вы из этих… — я фыркнул.
— Офицерик, значит, — он ухмыльнулся, показывая сломанный зуб. — Что это у тебя? Георгиевский крест? Как почтенно.
— Полковник Лисовский. Армии, которой больше нет.
— Капитан Кручинин. Той, что ещё будет. — Он пожал мне руку, но тут же вытер ладонь о шинель. — Ваш спаситель. Хотя, чёрт возьми, не уверен — стоите ли вы того, — в его карих глазах заблестел хитрый огонёк.
За его спиной Анна вздрогнула, будто её ударили током. Ножницы звякнули о каменный пол, и этот звук — резкий, как выстрел, — на секунду заглушил стоны раненых. Она взглянула на свои руки и ужаснулась. Ладони, когда-то белые и нежные, теперь походили на изрезанный скальпелем пергамент: шрамы от инструментов, засохшая кровь в трещинах кожи, дрожь, которую не остановить даже сжатием в кулак.
Её тело, хрупкое, как фарфоровая статуэтка из разорённой усадьбы, содрогалось — не от страха, а от усталости, накопившейся, как ржавчина на душе.
А в глазах — зелёных, когда-то ярких, как молодая листва, — стояли две слезинки. Они не катились, а застыли, будто даже слёзы уже не могли найти дорогу наружу.
— Не тяни интригу, капитан. Скажи люду, свой план побега, — сказал Кожухов, зажигая сигарету из помятого свёртка, найденного в шинели мёртвого юнкера.
— Конечно. Итак, те, кто хотят выжить, идите ко мне сюда, — к Кручинину подтянулись две сестры милосердия, та, что сидела под лампой, назвалась Анной, около десятка гимназистов и один юнкер, что чистил пуговицы.
— Зачем ты нам помогаешь? — спросил я уверенно.
— Видите этот шрам? — Кручинин сорвал воротник гимнастёрки, обнажив белую полосу на шее — ровный след от ножа, затянутый грубым швом. — Мой адъютант, поручик Веревкин, получил такой же… только глубже. Его казнили за то, что он отказался стрелять в пленных гимназистов. А я…
Он резко замолчал, будто слова застряли в горле, и потянулся за флягой.
— Я стоял в двух шагах, когда ему перерезали глотку. И знаете, что я сделал? — Глаза Кручинина сузились, в них не было ни злости, ни горя — только ледяная пустота. — Я подобрал его наган и застрелил комиссара. Потом бежал. Один. Через трупы своих же солдат, которые ещё час назад кричали: «Власть народу! Власть Учредительному собранию!»
— Так почему вы здесь? — спросил я.
— Потому что один я не пройду через Ростов. А вы… — он бросил взгляд на меня, потом на Кожухова, — вы хоть идеалисты, но стрелять умеете. И если нам повезёт… может, хотя бы один из вас выживет, чтобы рассказать, как это было на самом деле.
Все в подвале замолчали. Даже Кожухов перестал курить.
— Это… тяжело. — Я провёл рукой по лицу, будто мог стереть чужие воспоминания. — Клянусь честью офицера, ты отомстишь за своих.
Кручинин резко засмеялся — звук был как треск ломающегося льда:
— На что мне твоя честь, полковник? В моей России честь давно сгорела в печах Царского Села. — Он хлопнул меня по плечу, но его глаза оставались пустыми. — Вы, золотопогонники, как дети: верите в рыцарские клятвы. Ну да ладно… Выберемся — там разберёмся, кому стрелять в спину.
Анна вдруг встала. Её тень закачалась на стене, когда она достала из-под ворота маленький почерневший крестик и бросила его в жестяную кружку между нами.
— Вот вам новая клятва, — её голос дрожал, но не от страха. — Клянусь молчанием. Как они там… в раю.
Кожухов сплюнул в угол. Кручинин перестал улыбаться и поправил свои очки.