Алексей Слабко-Романов – Последний поход 1917: Ростовские волки (страница 3)

— Шестеро. Мы, казак, юнец, Анна и два божьих послушника… Остальных уже нет. — Он пинком перевернул труп, срывая патронташ.

— Патроны?

— На троих… если не мазать. — Он швырнул мне флягу. — Пей. Не ной.

Спирт обжёг горло, но боль в колене притупилась.

Мы двинулись. Анна шла последней, мой револьвер в её руках дрожал, но ствол смотрел вверх.

— Офицер, не помрёшь? — Кручинин оглянулся.

— Вроде не собираюсь, — я дотронулся до креста.

Рядом с раненым сидели Кожухов и Анна, которая перевязывала ему предплечье.

— Держись, казак, — Анна затянула жгут, но кровь сочилась сквозь пальцы.

Кожухов вдруг схватил её за руку:

— Сестрица, если помру, передай мой свисток сынишке. Он в Киеве живёт. Скажешь…

— Скажу, что отец не бежал, — она взяла свисток. — А теперь не мешай мне работать. — Вдруг из её передника выпала фотография её и дворянина.

— Кто этот мужчина? — спросил я.

— Мой муж… — Анна опустила глаза. — Он умер на войне во время Брусиловского прорыва… вот из-за этого я и решила податься в сёстры милосердия, чтобы спасать таких же мужей, как и мой, от гибели. — Она быстро спрятала фотографию.

Никита сидел и пил воду, вытирая пот. Вдруг к нему подсел Кручинин и передал кусок хлеба юноше:

— Ешь, парень, а то одни кости да кожа у тебя. Знаешь… ты похож на моего брата. Только он не дожил до сегодняшнего дня… убили.

— Капи…

— Не говори ничего, юнкер, — махнул рукой Кручинин. — И да, не рвись в бой. Ещё стрелять не научился, а уже хочешь героически сдохнуть.

— Капитан, у тебя был брат?

Кручинин бросил на снег окурок и подсел к юнкеру:

— Да… мы учились в университете в Петрограде вместе, потом вступили в Юридическое общество, где и прониклись идеями эсеров: свержение монархии и подобную чушь. И знаешь что? Я разочаровался в этой бредятине, будто преодолел ту планку, когда был юным идеалистом. А потом, после смерти брата, мне уже стало всё равно на идеалы. Знай одно: после смерти близкого человека тебе становится до чёрта наплевать на идеалы и прочее. Ведь близкий человек дороже любого на свете. — Говорил он, сидя рядом с юношей, выкуривая одну сигарету за другой. Холодный ветер трепал его шинель в свете звёзд.

— Трагично это всё, капитан. Вот у меня есть мать. Она живёт в Омске и постоянно писала мне письма до войны… в итоге мне каждый день она снится… — у него на глазах появились две слезинки.

— Не хнычь, юнец. Ты же хочешь стать солдатом, — Кручинин с ухмылкой положил ему руку на плечо, — а солдаты на войне не плачут.

Никита ничего не сказал. Слова и не нужны были.

Спустя десять минут.

— Братцы, что за махина? — Кожухов указал дулом винтовки.

В темноте вырисовывался вокзал — разбитые окна, как пустые глазницы.

— Чёрт… — Кручинин замер. — Слишком тихо…

Никита рванул вперёд, но я схватил его за шинель:

— На войне поспешность — равно смерть, юнкер.

Он покраснел, выпучив глаза — в них читался и стыд, и злость на себя.

Блёклый свет фонаря освещал пустой вход в вокзал. Мы тихо вошли в здание, дверь предательски заскрипела. Сожжённый изнутри вокзал ничем не был примечательным, однако вдруг из-под низа я услышал стоны раненых и вспомнил: такие же стоны были в том подвале, где я был буквально час назад.

— Капитан, ты слышишь? — я наклонился и прошептал Кручинину на ухо.

— Что слышу? — не понял капитан, осматривая здание, в котором члены команды уже располагались, чтобы отдохнуть.

— Кто-то стонет внизу, — пояснил я ему.

— Пойдём, проверим низ. Кожухов!

— Да, братец капитан? — повернулся казак.

— Постой на стороже, я с офицером сейчас отойду, — подмигнул капитан Кожухову.

— Хорошо, капитан, будет сделано.

Я с Кручининым отыскали вход в подвал в дальней части вокзала, в полусгоревшей каморке.

— Ты уверен, что там кто-то есть? — спросил капитан.

— Мой слух ещё не подводил меня, — уверял его я.

— Хорошо, поверю тебе, офицер, — фыркнул он.

Кручинин выломал замок прикладом винтовки, и, открыв люк, мы спустились в подвал. В нём воняло гнилью, сыростью и кровью.

— Боже… — я и Кручинин опешили от зрелища: шестеро мёртвых юнкеров гнили в углах комнаты… нет, склепа. Одна сестра милосердия пыталась спасти более двадцати раненых и больных.

— Мы спасём их? — я повернулся к Кручинину.

— Нет, — словно меч, он обрезал их надежду на спасение.

— Но почему? — спросил я.

— Это живые трупы. Милосерднее будет убить их всех, — Кручинин ткнул в рану одного из раненых, лежавших возле лестницы. — Видишь? Гангрена. Через сутки они будут орать так, что красные за версту услышат. И, к сожалению, они, чтобы не слышать этих криков, убьют их самым кровавым способом. — Он стиснул зубы до хруста.

— Как… убить невиновных? Моя…

— Честь офицера? Это хотели сказать? — усмехнулся капитан.

— Я не убью невиновных! — я встал на пути Кручинина.

Капитан вдруг резким движением схватил меня и прижал к стене:

— Слушай, офицер! На этой войне честь не стоит ничего! Спасти их бессмысленно!

— Как же можно быть таким бесчеловечным? — спросил я, оттолкнув его.

— Потому что нужно думать в первую очередь о живых… — тыкнул он пальцем мне в грудь. После этого он подошёл к уставшей сестре милосердия, на руках которой лежал раненый юнкер. — Как вы тут оказались?

Сестра едва слышимым голосом проговорила:

— Я сводила сюда всех, кого не расстреляли или тех, кто не умер во время расстрела, и пыталась дать им шанс на жизнь… я…

— Стой! — мой крик заглушил выстрел. — Зачем?

— Офицер, так надо. Бери нож, будем даровать им последнее милосердие. — Капитан взял в руки штык и начал убивать раненых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.