Алексей Шмелёв – Алыча (страница 1)

Алексей Шмелёв

Алыча

© А. Шмелёв, текст, 2025

© Л. Ахремцова, В. Гавриков, фото, 2025

© Русский Гулливер, издание, 2025

© Центр современной литературы, 2025

Свойство большой воды

Так всё и должно происходить: из одного звука вырастает строфа. Она еще не ясна тебе, что-то бормочет, но ты видишь уже в голове ее очертания.

Ты всегда знаешь, сколько там будет строк.

Сколько строф в стихотворении – нет, а вот сколько строк в первой строфе – да.

Музыка математична.

Твоя задача вывести каждый раз какую-то формулу. Иногда ты сам не знаешь чего. Зато ты отлично помнишь слова Хокинга:

«Правильная формула всегда элегантна».

В слово «элегантно» он вкладывал, разумеется, не тряпичный, а математический смысл.

В общем, стихотворение можно «доказать».

То же самое касается и книги.

Мы все знаем, что книга не строится, а растет. Она даже может расти криво, но такова ее древесная (опять это неотменимое слово) формула.

Однажды мы разговаривали с Алексеем Шмелевым о названии этой книги (мне сперва оно казалось недостаточным), он сказал:

«Так и должно восприниматься. Книга должна расцвести из сухой ветки названия в сок на губах в финале».

Мне понравилось. Почему-то именно тогда слово «алыча» стало убедительным.

Если пусто внутри говори о простом — о любви говори, о звезде над мостом.

Первая строфа этого стихотворения говорит о том, о чем и я. Если внимательно и последовательно читать книгу (хотя стихотворные книги не читаются «навылет»: они открываются в произвольном порядке, в случайном месте, и потом ты идешь либо вперед, либо назад, а потом перескакиваешь – и опять открываешь в рандомном месте), то читатель может разгадать, о чем действительно говорит эта книга.

Всё живое мгновенно и тонко — но тягучи желанья твои. Приюти в своём доме котёнка — накорми его и напои.

Зачем тут котенок? Мы не просили котенка.

Но он здесь нужен (книге нужен, даже не автору), чтоб потом обернуться чужим погибшим невосполнимым ребенком.

Это в новостях не показали – камера от этого искрит: мальчик на разбомбленном вокзале с кем-то невесомым говорит. Пляшут как чумные ватты, омы – воздух превращается в желе. И кивает кто-то невесомый, и уходит в вечность по золе. Говорят, что истины просты и нечего зазря узлов вязать, но глядят на мальчика святые и не знают, что ему сказать.

Эта книга о мире и о войне. Но движется она, как море: с одной стороны, стоит как будто на месте (есть там какое‐то недвиженье, что-то застыло: в горе ли, в оцепенении, в двойном человеческом молчании), а с другой стороны, накатывает.

Это странное свойство большой воды.

Столько света вокруг — с непривычки смотри не ослепни. Пыль прекрасной звезды оседает на теле твоём. И от этой пыли умирают все мухи и слепни. Все кто пил твою кровь и напившись кружил над гнильём. Как красив этот свет. Ты бы тоже мог стать этим светом. Но ты слишком тяжёл. Но грехи тебя тянут к земле. Ты откроешь глаза и наутро не вспомнишь об этом. Только пение птиц. Только солнечный луч на столе.

Так всё и должно происходить: через несочетаемые в одном смысловом ряду слова «формула», «дерево», «море» должна вырасти одна большая строфа. Она никогда не уместится в твоей голове, тебе не выучить ее наизусть – это попросту невозможно. Но теперь ты видишь ее очертания.

Дмитрий Воденников

«В апельсиновых рощах холодный туман…»

В апельсиновых рощах холодный туман, сквозь который к тебе пробираюсь на ощупь… Что, казалось бы проще, когда ты шаман — пить глазами туман в апельсиновой роще. Разбуди меня завтра, создатель игры.