Алексей Рутенбург – Когда любовь умирает (страница 6)

– Потому что она проснулась, – ответила сестра. – Клавдия хочет быстрее умереть, она говорит, что находится в аду…, буквально. Ей кажется, что наш мир – это ад. Она видит демонов, бесов, по крайней мере, ей кажется, что она их видит.

Я не мог говорить. Я онемел и почувствовал себя ещё более незащищённым. «Не обращайте внимания», – это ведь так просто. Всего-то: человек орёт так, словно его режут живого, да без наркоза. Я внутри весь сжался от этого крика. Я сам хотел закричать, надеясь, что он от этого прекратится. «Не обращайте внимания».

Мы проходили по длинному коридору с обшарпанной краской, с изображениями героев из детских сказок и цветочков. В этом коридоре бушевал другой мир. Стены, предназначенные для слабых, поддавшихся безумию людей несли максимально лёгкие образы. Даже цвета подобраны, чтобы глазам было приятно смотреть на них.

Но всё-таки мухи, кружившие по этим коридорам и хватавшие стены своими изогнутыми крючками-руками, пугали до жути.

Я вспоминал слова девушки: «Вы не беспокойтесь, они не буйные», хотел бы я сказать, что это меня хоть немного успокаивало, но я ощущал только неприятную, мерзкую боль, которая словно шапкой обхватывала мою голову.

По обе стороны коридорных стен двери с прорезями, как для почтальонов, чтобы они могли газетки и письма внутрь кидать. Персонал очень спокойный, очень любезный, они своими жестами и словами усыпляют меня, а вот контингент, пока что усыплённый белыми феями, заставляет каждый раз проходя мимо них мою спину покрываться холодными от ужаса мурашками и выводит из равновесия мою нервную систему.

– Проходите, – ласково произнесла девушка в белом, встав к нам лицом возле одной из палат.

В помещении было несколько человек, аккуратно застеленные кровати, однотипные больничные пледики, ослепительный свет, маленькие тумбочки, но это всё было пустое. Приковывала к себе внимание женщина с каштановым каре в дальнем конце комнатки возле окна.

Она сидела на своей койке в больничной пижаме и смотрела через решетчатое окно на мирную улицу…, на приближающуюся весну. Она не двигалась, молчала, и это настораживало ещё больше, чем коридорные мухи, бормочущие себе что-то под нос.

Йозеф медленно подошёл к этой женщине и аккуратно сел на краешек её кровати.

– Мари, дорогая, это я – твой Йозеф, – но в ответ звучала лишь тишина. Женщина продолжала смотреть в окно, её взгляд был неподвижен, казалось, что она даже не моргает. Замученные, пустые глаза, в которых уничтожили жизнь. Глядя на них как раз и осознаёшь, что такое настоящая пустота. Отсутствие каких-либо эмоций – там абсолютно нет ничего живого. Дышащий мертвец, даже не спящий: он бодрствует, он может принимать пищу и пить воду, но он насильно вычерпан внутри до дна и больше не может наполниться… – Любимая… моя, – с дрожью в голосе, с невероятно разрывающими душу паузами говорил мужчина, и я слышал нотки созревающего плача в его речи. Я чувствовал ком в его горле. Йозеф нежно взял Мари за руку, приподнял её конечность, а девушка, безвольная как марионетка не обратила даже внимания, что с ней что-то делают, никак не попыталась этому помешать, ей было всё безразлично. После этого мужчина припал к холодной руке своей любимой женщины, он целовал её, он сдерживал слёзы и всё время повторял: «Моя бедная-бедная Мари, моя любимая Мари».

Я положил руку на плечо Йозефа, стараясь поддержать этого несчастного человека. Я чувствовал, что сейчас прорвусь слезами сам, но я должен был быть сильным.

Эмоции, мысли… Сейчас я видел своими глазами настоящую любовь, теперь я мог с уверенностью сказать – она существует. Она заключается не в поцелуях и не в интимной близости, она выше всего этого: похабного, извращённого, людского. Она действительно существует. Дай же бог почувствовать её всем живущим на свете, но не дай бог испытать людям то, что выпало на долю Йозефа и Мари.

Сейчас я думал, что это самое жестокое испытание (то, что выпало на долю этого печального мужчины), и никто не может ему помочь.

Неожиданно, словно произошло какое-то чудо, девушка посмотрела на припавшего к её руке мужчину.

– Йосенька, – тихо сорвалось с её губ, но ни одной эмоции так и не прорезалось на её лице.

– Да, дорогая, – из последних сил сдерживая в себе слёзы, с силой выпуская из лёгких воздух, ответил Йозеф, но она снова молчала, и в этой покорной тишине смотрела на наливающиеся слезами красные глаза своего мужа.

Звенящая тишина… По моему телу в очередной раз пробежала нервная дрожь, но резко остановилась и начала разжигать всю спину и грудь, когда голова девушки медленно начала подниматься и смотреть на меня.

Я видел её взгляд. Её безразличный, пугающий, отстранённый, глубокий взгляд, в котором можно было без сомнений сойти с ума. В нём можно было раствориться, утонуть. Я видел в этой пустоте бьющуюся в припадках женщину. Я видел в этой темноте, как в истошных криках (таких же пугающих, как сегодняшние крики Клавдии, увидевшей, что она снова проснулась в аду) она бросается в порывах на стены и рвёт на себе волосы. Эта тишина была страшнее любого крика, и я видел, что если бы не это молчание, то Мари умерла бы от разрыва своего маленького, любящего сердечка в мучительно оглушительных страшных криках. Её тело извивалось бы в судорогах и билось в конвульсиях, её мышцы сокращались бы с такой скоростью, что её кости были бы смяты.

Пустые, стеклянные глаза… Но, когда они смотрели на меня, я заметил, как потихоньку в них начал таять лёд. Мари в полной тишине смотрела на меня, но неожиданно в её глазах затлел, а затем слабо загорелся уголёк, лицо скривило в улыбке, потому что лицевые мышцы попросту забыли, как надо правильно улыбаться. Из оживших сухих глаз вырвалось по несколько слезинок, и с воплем «Сыночек!» она резко вспрыгнула с постели и так крепко меня обняла, что мне даже было немного больно. Я испугался, я трясся, я чувствовал невыносимую слабость, растекающуюся по всему телу, а она вцепилась в меня и повторяла всем на зло: «Я говорила, что ты живой! Материнское сердце не обманешь!».

Медицинский персонал хотел было оттащить её от меня, но я неожиданно осознал, что это просто убьёт бедную женщину, и поторопился рукой показать всем, чтобы они ничего не предпринимали, что всё в порядке, и пусть они остаются на своих местах. Мари не отпускала меня и целовала так, как целует только мать своего ребёнка. Я был напуган и абсолютно не знал, как себя вести, я пытался смотреть на Йозефа, который был шокирован увиденным, как и все остальные.

***

Густая ночь опустилась на город. Я чувствовал себя расшатанным и никак не мог собраться в единое целое после сегодняшних событий. Йозеф с трудом дошёл до дома – в этом мне пришлось ему помочь. Было ощущение, что его сердце вот-вот остановится или разорвётся, распадётся на куски. Разумеется, каждая встреча с Мари уничтожает его, но он всё равно каждый раз приходит вновь, и каждый раз снова и снова переживает свою беспомощность. Он не может избавить свою любимую от фиолетовых снов, от мучительных волнений и от замутнённого стеклянного ледяного взгляда. К его счастью, моё присутствие немного разожгло огонь в глазах бледного живого трупа, но что с этим делать дальше?

Йозеф угостил меня крепким кофе, я и не припомнил, чтобы живые люди пили настолько крепкий напиток. Закусывая его сигаретой, мы просидели около часа на кухне в квартире моего товарища. Можно было сказать, что мы общались, но это было бы бессовестной ложью, ведь мы не сказали ни слова. Мы совершенно молча, в спокойной тишине, в аромате табачного дыма и крепкого кофе пытались лечить себя…, свои нервы.

Когда я ушёл, я почувствовал, что не смогу оставаться один. Сегодня мне нужно быть с кем-нибудь. Я сойду с ума, обезумлю в пустоте своей комнаты, если вернусь в неё. Не знаю, что подтолкнуло меня, что кольнуло меня в сердце, но потеющими руками, немного дрожжа, переживая и волнуясь, я набрал номер Виктории и, вдыхая прохладный воздух, стоя на набережной, позвонил ей. Мы договорились о встрече, и уже через несколько часов я имел честь видеть перед собой олицетворение своего идеала и моей безумной любви.

Девушка очень недурно оделась, на её фоне я выглядел оборванцем. Сегодня она предпочла ослепительно белый наряд. Белые полусапожки, белые брюки, белый берет и лёгкий пуховичок. Единственное, что на данный момент выделялось в ней – это губы. Они были накрашены ярко красной помадой.

Сколько волнений приносила каждая минута ожиданий, но вот мы вместе: ангел и грешник, и теперь я волнуюсь ещё больше. Я совершенно не знал, о чём говорить.

Моего разума хватило только на то, чтобы спросить, не стыдно ли ей будет появляться где-либо с таким как я. Но девушка только мило улыбнулась и ответила, что ей нет смысла стесняться меня или переживать о том, что подумает кто-либо из окружающих. Меня это немного успокоило и подтолкнуло в нужное русло.

Разговор с трудом, но завязался, и я не заметил, как это произошло, но мы уже держали путь в ближайший бар.

Бар – не самый плохой вариант, главное, не чувствовать одиночество. Сегодня, именно сейчас, единственной моей мечтой было получить каплю человеческого тепла. И до конца не верить, сомневаться, что она может быть осуществлена с помощью одного обычного человека. Одного из миллионов, среди которых обычно холодно и пусто, одиноко и безнадёжно. А, может быть, эта девушка как раз необычна, и именно она является моим тёплым лучиком света и спасением от сжимающей что-то внутри поникшей, уставшей тоски. Как это глупо и наивно…, а верить всё-таки хочется. И даже если ты тысячу раз не прав, всё равно хочется упасть в тёплые руки своей богини, почувствовать её мягкость, её тепло. Даже прекрасно понимая, что всё имеет конец, приятно поддаться этому сладкому обману и на секунду почувствовать себя счастливым. Пусть – это всего лишь иллюзия…, пусть – это всего лишь на время. Пусть – это всего лишь обман.