Алексей Рожков – Повесть о русском учителе (страница 13)

— Тихо, тихо, — прошептал Андрей, протягивая руку к забору. — Не беги, главное.

Мы начали отступать вдоль стены, шаг за шагом, стараясь не провоцировать псов. Собаки шли следом, низко рыча. Вдруг они резко, как по команде, встали в стойку, шерсть на загривках вздыбилась, после чего обе кинулись на нас. Чёрная — на Андрея, белолобая — на меня. Огромные псы стали драть нашу и без того ветхую одежонку, всю дырявую и в заплатах. Кончилось бы всё это самым наихудшим образом, разорвали бы нас собаки насмерть, если бы не случайная помощь. Возле двора Малявиных нас увидел сосед, Чибриков — местный мужик с суровым лицом, но добрым сердцем. Он спас нас от разъярённых псов-волкодавов.

Он отогнал собак толстой дубиной, а потом поднял нас с земли — мы упали, когда псы бросились на нас. Чибриков помог нам оправить от испуга — крупная дрожь била нас с братом, колени тряслись мы не могли промолвить и слова, и проводил нас подальше от опасного места, до самой улицы.

— Ребята, а вы чего тут? — спросил он нас на прощание. — Опять за милостыней?

Мы молча кивнули. Чибриков вздохнул, оглядел нас с головы до ног, покачал головой:

— Да вы же совсем на исходе…

Он сунул в руку Андрея пару картофелин и кусок чёрствого хлеба:

— Берите. И больше сюда не ходите. Эти псы не шутят.

Мы поблагодарили его, поклонились в пояс. Он махнул рукой:

— Идите с Богом. Да держитесь.

На всю жизнь для меня остались страшны те малявинские собаки. Даже много лет спустя, стоит мне закрыть глаза, перед взором снова возникают их оскаленные морды, рычание, сверкающие глаза. Этот страх глубоко засел в душе — как напоминание о том, как хрупка человеческая жизнь, когда ты слаб и беззащитен. Я часто во сне снова и снова вижу это малявинское собачье нападение, собачье отродье, которое чуть было не стоило нам с братом жизни.

Я, уже подросший, прошедший множество испытаний и трудностей, к тому времени закалился, как сталь, и становился всё жёстче. Не раз я участвовал в драках и кулачных боях, а прозвище в детстве мне сельские ребята дали «Щетинка» за щетинистый характер и неподдающиеся укладке вихры на голове. Уже тогда я не прощал обид, был жёстким и всегда давал сдачи, поэтому мог только затаить злобу и ждать, когда представится возможность отомстить.

*****

Когда мы с Андрейкой возмужали, годам к тридцатым, мы не забыли того случая. И хотя мы старались всё делать по совести, помогать другим, в глубине души всё равно теплилась обида на тех, кто жил в достатке, но не замечал чужой нужды.

В одну позднюю осеннюю ночь мы с Андреем решили наконец-то поквитаться за детские страхи в кулачном бою, мне тогда было лет шестнадцать. Собрали небольшую компанию — таких же нищих бедняков, как мы сами, кто тоже когда-то пострадал от жестокости или равнодушия Малявиных. Мы выследили сусловских ребят, среди которых был самый молодой малявинский мироед, Санька. Потом долго, километра два гнали их по степи да по селу. Ветер хлестал в лицо, шумел в деревьях, дождь стучал по крышам, а мы всё бежали, не чувствуя усталости, ненависть гнала нас вперёд. Для нас с Андреем была единственная мишень — Санька Малявин. Кто-то другой из наших наконец догнал Сашку у самого его дома, и мы повалили его на землю. Потом били долго, зло, ногами и руками, пока тот не перестал сопротивляться.

— Это тебе за собачье нападение, — проговаривал я, прикрывая ссадину на колене.

— А это — за собачье поведение, — добавлял Андрей, поправляя разорванный рукав и прикладывая Малявину ногой в живот.

Эти слова, как заноза, засели в памяти. Они звучали обвинением, приговором, от которого не скрыться. Кровь хлестала из разбитого носа младшего Малявина. А ветер крепчал, кружась вокруг полуразрушенных домов, и капли дождя пронизывали, как тысячи игл.

— Ладно, хватит с него, а то до смерти забьёте, — остановили нас наши подельники, — Скажем прямо — нехорошо так жить, когда рядом люди голодают. Надеюсь это станет ему уроком

Мы остановились, не стали его добивать. Просто постояли, посмотрели, как внутри малявинской избы горит тёплый свет, как за столом сидят сытые люди, и молча разошлись, оставив Саньку Малявина в грязи на земле перед его же домом. Настоящая сила, она не в мести, а в том, чтобы не стать такими же.

С детских лет я знал: если когда-нибудь у меня будет хоть что-то лишнее, я не стану прятать это за высоким забором. Я поделюсь. Потому что запомнил на всю жизнь, каково это — стоять у чужой калитки, дрожа от холода и страха, и надеяться на каплю доброты.

Глава 14 Как я попал в приют бездомных и беспризорников

Холод сковал поля, ветер выл, будто раненый зверь, а снег ложился тяжёлыми пластами, скрывая под собой всякую надежду на тепло. Мы сидели на холодной земле, съёжившись от мороза. Андрей тёр уши, я кутался в дырявую куртку. Зима надвигалась неумолимо. Холодная, голодная, беспощадная. Как пережить её в этот год? Где найти еду? Тётушка Уламонова, с глазами, полными решимости, настаивала сдать нас, малых детей, в приют.

«Так будет лучше, там выживут», — повторяла она, будто пытаясь убедить не только нас, но и себя.

По совету тётки Уламоновой, наша мать наконец приняла решение:

— Хватит вам по улицам шататься. Поедете все втроём в приют, что стоит рядом с Ершовым. Там хоть накормят, обогреют.

Приют тот размещался в двух деревянных казармах, оставшихся ещё от военных. Серые, обветшалые здания с покосившимися крышами стояли на отшибе, окружённые невысоким забором. Место было глухое, но хоть какое-то пристанище.

В приюте собирали беспризорных, безродных детей и подростков, которые сбивались в группки или бродили в одиночку по городам и станциям, ночевали в развалинах, под лодками, в заброшенных сараях, в ущельях. Многие из них, лишённые тепла и заботы, постепенно превращались в несовершеннолетних преступников — воровали, дрались, теряли человеческий облик.

Но мы с Андреем были другими. У нас была мать, было родное гнёздышко в селе неподалёку от станции. И хотя дом наш стоял полуразрушенный, а запасы давно кончились, это всё равно был наш дом.

— Но как же мы попадём в приют? — сказал я матери. — У нас же есть семья, дом, мы же не беспризорники.

— Да так и попадёте. — безжалостно ответила мама. — Дуся вас отведёт поближе к приюту и оставит там одних. Бог вам поможет. Да и мир не без добрых людей, глядишь кто-нибудь сжалится, пристроит.

Так и решили исполнить этот «план». Другого выхода у нас не было. Дуся повела нас в Ершов. Дорога заняла полдня. Мы шли через заснеженное поле, обходили замёрзшие лужи, прятались от колючего ветра за деревьями. Вдали скрывались крыши домов, дымок из труб, очертания нашего села. Поздним вечером, когда небо затянули тяжёлые тучи, а воздух пропитался сыростью и отчаянием, мы, наконец, дошли, и Дуся сделала то, что казалось последним шансом на спасение. Она оставила нас — детей, забытых этим миром, — под старыми сарайчиками, рядом с полуразрушенными казармами. Дуся просто развернулась и молча ушла, не сказав ни слова на прощание. Мы остались одни, брошенные на милость судьбы, а наша сестра рассчитывала на одно: что кто-то, движимый жалостью, подберёт нас и устроит в приют. Это было жестоко, хотелось плакать от одной мысли, что нас бросили, оставили.

Так или иначе, но наш «план» удался, и мы оказались в детдоме — или, как некоторые называли его, приюте. Он располагался в строениях, где стены давно потрескались, а коридоры пахли сыростью и отчаянием. Здесь время текло иначе — медленно, вязко, как смола, наполнившись болью и страданием. Зима казалась бесконечной: холодная, голодная, безжалостная. Как пережить её? Как не погибнуть в этой серой мгле?

Мы оказались в двух деревянных казармах, приютившихся на склоне горы, в нескольких десятках километров от родного дома. Казармы — слово жёсткое, словно удар кнута. Но здесь нам предстояло жить. Мы стали «приютскими», «детдомовскими» — ярлыками, которые приклеились к нам, как грязные пятна на одежде.

Наша жизнь разделилась на зоны, словно в тюрьме. Нюра оказалась в «девичьей» половине казармы, здесь воздух был пропитан тихим девчачьим плачем и мечтами о доме. А мы с Андреем попали в другую реальность — в комнату «отчаянных оборванцев», колонистов, как её называли старшие. Здесь царили свои законы: выживает сильнейший. Это было логово воров и забияк, где каждый день превращался в борьбу за существование. Животная беспощадность стала нормой. Здесь не было места слабости — только когти, зубы и холодная расчётливость.

На следующий день наша прежняя жизнь окончательно рассыпалась, как карточный домик. С нас сорвали рубище — последние остатки прежней жизни, жалкие обрывки одежды, которые хоть как-то защищали от холода. Их заменили на «американские» клетчатые робы — безликие, грубые, словно тюремные, не стиранные, не глаженные. Эти робы не согревали, а лишь подчёркивали нашу беспомощность. Приют стал лоскутным одеялом из чужих судеб. Здесь собрались те, кого жизнь выбросила на обочину: бездомные дети, подростки, скитавшиеся по городам, ночевавшие в развалинах и прятавшиеся в подвалах. Они приходили группами или в одиночку, грязные, голодные, с пустыми взглядами. Среди них немало было несовершеннолетних преступников — тех, кто уже успел вкусить горькую чашу преступления и наказания, и даже малолетних убийц.