Алексей Рожков – Повесть о русском учителе (страница 12)

Иные хозяева что-нибудь да подавали: корку хлеба, остатки со стола, горсть сушёных ягод. Бывало, принесут варёную картофелину или миску постной похлёбки — и это казалось настоящим праздником. Не все могли себе позволить помогать нам.

— Не прогневайтесь, — качали головой они, — у самих ничего нет.

Снова началось наше нищенское существование. Ели лебеду — она стала основой нашего рациона. Из неё готовили похлёбку: собирали горькие стебли и листья, сушили, толкли в муку и варили в воде до состояния клейкой массы. Это мы называли «щи с лебедой». Лебеду добывали с трудом: выкапывали корни из глубины земли в оврагах, собирали последние пучки травы на склонах, где ещё недавно росли злаки. Корни были грубыми, волокнистыми, а их вкус вызывал сильную жажду. Но выбора не было — мы ели и это.

Похлёбка из лебеды, хоть и давала ощущение сытости, на самом деле лишь перегружала организм. После каждого приёма пищи тяжесть в животе не проходила часами, а к ночи становилось совсем плохо: ломило кости, кружилась голова, тело будто наливалось свинцом. Утром нас было не узнать — мы были все отёкшие, вздувшиеся, как рыхлая, движущаяся масса. Постоянное употребление лебеды в разных видах наносило удар по здоровью. Желудок бунтовал: появлялись боли, тошнота, расстройство пищеварения. Организм слабел, кожа становилась сухой, волосы выпадали, а силы уходили с каждым днём.

Но это было не всё. Лебеда, собранная на загрязнённых участках, нередко становилась причиной заражения кишечными паразитами. В селе участились случаи плоских глистов, а следом пришли и другие болезни: вспышки желудочных расстройств, слабость, лихорадка. К весне ситуация ухудшилась — началась эпидемия малярии. Люди бледнели, их била дрожь, температура поднималась до опасных отметок. Многие не выдерживали: ослабевшие организмы не могли бороться с болезнью.

*****

Одним из немногих шансов на выживание стала общественная столовая. Её открыли в половине здания бывшего поповского дома. Стояла она почти за околицей села, в стороне от жилых домов, рядом со старой деревянной церковью, что расположилась чуть поодаль от основной улицы, почти у самого кладбища — будто сторожила границу между миром живых и ушедших. Постройки вокруг обветшали: купола потемнели, кресты покосились, а ступени крыльца покрылись мхом. Но церковь всё ещё стояла — молчаливый свидетель времён, переживший и праздники, и беды. Сюда каждый день в обеденное время приходили дети дошкольного и младшего школьного возраста за своей порцией рисовой каши. «АРА», так её называли. Давали всего по черпаку на человека один раз в день, но для нас и это был настоящий праздник. Ведь для многих это была единственная горячая еда.

Кашу в народе прозвали «американкой». Говорили, что государство, истратив последние запасы, закупило рис в Америке — лишь бы спасти людей от голодной смерти. Деньги уходили на эти закупки, золото тратилось, но выбор был прост: или потратить остатки резервов, или допустить вымирание целых деревень. И власти выбрали первое.

Мы выстраивались в очередь рано утром, дрожа от холода и слабости, и терпеливо ждали. Когда в руках оказывалась миска с тёплой, чуть сладковатой кашей, мы ели медленно, стараясь растянуть удовольствие и запомнить это ощущение — когда в животе не пусто, когда есть хоть какая-то сила в руках.

Однажды к нам подошла фельдшерица, Анна Петровна. Она осмотрела нас, покачала головой:

— Вы же совсем на исходе, — тихо сказала она. — Лебеда — это не еда. Она не даёт сил, только мучит желудок.

— А что делать? — спрашивали бабы. — Другого ничего нет.

— Знаю, — вздохнула она. — Но постарайтесь хоть зелень собирать: крапиву молодую, щавель. Там хоть витамины есть. И воду кипятите обязательно.

Люди поблагодарили её, а она добавила:

— Держитесь. Лето уже близко. Трава пойдёт — будет легче.

И мы держались. Ели лебеду, пили кипячёную воду, делились последней порцией каши с теми, кому было хуже. Каждый день был испытанием, но мы верили: если доживём до тепла, если увидим первые зелёные ростки, — у нас появится шанс. Шанс восстановиться, встать на ноги и снова начать жить, а не просто выживать.

*****

Но лето, время, когда становилось легче и природа кормила, пролетело как один миг. Вслед за ним прошла и осень с грибами и последними урожаями. Зима надвигалась быстро. С каждым днём становилось холоднее, а запасы топлива таяли. Люди готовились к стуже: добывали всё, что могло гореть. В оврагах и ямах серпами и ножами срезали сухую траву, собирали чернотал, ломали ветки на берегах реки Моховой. Всё шло в дело: бурьян, старые доски, обрывки верёвок, даже высохший навоз. Каждая связка хвороста, каждый пучок травы становились драгоценностью — топливным ресурсом на долгие зимние месяцы.

Мы с Ванькой тоже ходили за топливом. Брали с собой мешки, тупые ножи и старую лопату.

— Смотри, — показывал Иван, — вот этот куст ещё сухой. Режем!

Мы рубили жёсткие стебли чернотала, складывали в мешок. Руки мёрзли, пальцы не слушались, но мы помнили, что если не принесём хоть что-то, ночью в землянке будет невыносимо холодно.

Возвращаясь домой, мы несли свой скудный урожай с гордостью. Это были не дрова, а жалкие остатки природы, но они могли согреть нас ещё на одну ночь. Самое главное для нас было — сохранить огонь. Огонь в печи. Огонь в сердце. Огонь надежды.

Пережить зиму в столь сложных обстоятельствах было непросто. Но мы держались вместе — помогали друг другу, делились последним куском хлеба и верили, что весна, до которой ещё так далеко, снова принесёт облегчение. Наша мама, женщина решительная и хозяйственная, наученная горьким опытом, принимала все возможные меры, чтобы прокормить семью и пережить эту зиму. Она солила и сушила остатки овощей, собирала дикорастущие травы. Каждое утро начиналось с проверки запасов и составления плана на день: что можно добыть, у кого попросить помощи, где найти хоть что-то полезное.

Алексей, третий по старшинству брат, был отдан в подмастерья к сапожнику из хутора Пушкинский, бывшего владения помещика Кирапанова. Тот не был богат, но дело своё знал крепко. Алексей трудился от зари до зари. Он чистил инструменты, готовил клей, подносил кожу, а со временем начал и сам подшивать подошвы, ставить заплатки. Хозяин иногда подкармливал его остатками обеда, что было для него спасением.

Дуся, старшая сестра, устроилась домработницей к Малявиным в Новой Слободке. Это была зажиточная семья, и хотя работа была тяжёлой — стирка, уборка, уход за детьми, — Дуся получала еду и немного денег. Раз в неделю она приносила нам остатки ужина с «барского» стола: корочку хлеба, пропитанного маслом, кусочек варёного жёсткого мяса, которое не смоли прожевать, иногда даже немножко варенья. Мы встречали её с радостью и благодарностью — каждая такая передача давала нам силы продержаться ещё немного.

Иван устроился на железную дорогу в Ершове — работал на путях под началом опытного путевого мастера. Он проверял рельсы, менял шпалы, очищал насыпь от снега. Возвращался домой грязный, усталый, пропитанный запахом креозота, смолой и паровозной копотью. Но улыбался и говорил:

— Зато платят. И кормят в столовой.

Иногда он приносил нам хлебные корки, которые прятал в кармане, или кусочек сахара, подаренный машинистом. Мы заваривали чай с сушёной мятой и пили его медленно, смакуя каждый глоток.

Глава 13 По миру

Нас при матери осталось трое — я, Андрей и Нюра. По настоянию матери мы с Андреем иногда ходили просить милостыню в Суслы, где было много богатеньких хозяев. Выходили рано утром, пока люди не разошлись по делам, и обходили дома.

— Подайте, Христа ради, — шептал Андрей, опустив глаза.

Кто-то подавал, бывало, что и прогоняли, но мы не обижались. Понимали: у всех тяжело.

В один день, когда животы сводило от голода, мы решили наведать нашу Дусю в Суслах — мы надеялись хоть что-то раздобыть поесть у её состоятельных хозяев. Дорога заняла почти два часа. Наконец, показались высокие ворота Малявиных — крепкие, из толстых досок, с коваными петлями. Во дворе, на солнечной площадке, лежали, свернувшись клубком, две крупные собаки: одна чёрная, другая пёстрая, с белыми пятнами на лбу. Они приоткрыли глаза, когда мы подошли, и глухо зарычали.

Мы остановились у калитки, переглянулись.

— Ну что, — шёпотом сказал Андрей, — пойдём?

Я кивнул. Он толкнул калитку, та скрипнула, но открылась. Вошли во двор, стараясь не делать резких движений. Собаки поднялись, оскалились, но не бросились, хотя глаза их кровожадно искрились. Мы быстро прикрыли за собой дверь дома, сняли шапки и перекрестились на образа святых в красном углу.

— Подайте милостыню, Христа ради, — тихо произнёс я, опустив глаза.

Тишина. Ни звука, ни шороха. Никто не отвечает. Мы постояли, переминаясь с ноги на ногу. В доме было тепло, пахло печёным хлебом, где-то тикали часы.

— Что делать? — шепнул Андрей.

— Уходить, конечно, — так же тихо ответил я. — Но…

Я оглянулся на дверь. За ней, во дворе, ждали собаки. Обратно просто так, мирно, они нас не выпустят — это мы поняли сразу. Но что делать? Деваться некуда, надо идти от греха подальше. Вышли на крыльцо. Чёрная собака тут же поднялась, зарычала, оскалила зубы. Пёстрая последовала её примеру. Они медленно окружили нас, не давая подойти к калитке.