Алексей Рожков – Повесть о русском учителе (страница 11)

*****

Мы, как многие другие, возвращались в родные края, в разорённые сёла и деревни — грязные, оборванные, измученные долгой дорогой. В день нашего приезда нас, конечно, никто не ждал и никто не встретил в Ершове. Нам оставалось только идти с вокзала пешком в родное село Моховое. Шли мы почти два десятка километров через холодную и пустую степь, заросшие травой буераки, пробирались сквозь густые заросли кустарника, огибали овраги, где ещё недавно бегали в детстве. Вокруг царила тишина — ни людей, ни домов, только ветер шумел в высокой траве да изредка перекликались птицы.

Порой вдалеке мелькали тени: это волки, осторожно пересекали пустошь. Они словно наблюдали за нами — чужими в этом когда-то знакомом краю. Над нами раскинулось бескрайнее степное небо. В вышине кружили хищные птицы — степные орлы и беркуты. Они то замирали на месте, распластав крылья, то стремительно бросались вниз. С большой высоты они взмывали вверх и снова начинали кружить, высматривая мелкую дичь — сусликов, полёвок, случайных зайцев. Постепенно их поведение подсказало нам страшную правду: степь опустела от голода. Не было слышно привычного стрекотания кузнечиков, не бегали по склонам сурки, даже жаворонки почти не пели. Всё живое словно ушло или погибло.

Наконец, мы вышли на старую дорогу, едва заметную под слоем песка и земли. Она вилась между холмами, петляла вдоль пересохшего ручья и наконец вывела нас к окраине села. Вдали показались крыши домов — покосившиеся, но родные.

— Дошли, — тихо сказал Ванька, вытирая пот со лба. — Домой вернулись.

Я глубоко вдохнул знакомый с детства степной воздух — запах земли, дыма, сухой травы. Да, мы были грязны и измождены, но теперь мы были дома. И пусть впереди ждали новые трудности, в тот момент мне казалось, что всё будет хорошо. Потому что здесь, среди этих холмов и старых домов, начнётся наша новая жизнь.

Где-то после полудня мы вошли в Моховое. Улица, поросшая лебедой и черноталом, предстала перед нами словно необитаемый остров. Ни единой души — так нам показалось сначала. Дома стояли покосившиеся, с выбитыми окнами, дворы заросли бурьяном выше человеческого роста. Ветхие заборы завалились, калитки скрипели на ветру, будто стонали от тоски.

Но нет — нас заметили. Из-за угла крайней избы вышел человек. Он двигался медленно, неуверенно, словно боялся, что видение исчезнет. Это был наш односельчанин, чудом оставшийся в живых. Он подошёл ближе, вгляделся в наши лица и вдруг охнул:

— Живые… Неужто вернулись?

Мы сели у нашей землянки, прижавшись друг к другу. Изнурённые, истощённые, с провалившимися глазами и тёмными кругами под ними, мы и правда напоминали призраков, скелетов, обтянутых кожей. Одежда висела на костях, руки дрожали от слабости, волосы спутались и покрылись пылью. Мы казались тенями тех, кем были когда-то, — заброшенными и забытыми под этим безжалостным небом, поросшим диким волчьим лыком и полынью.

— Вы откуда? — тихо спросил односельчанин.

— Из Пензы… — прошептала мама. — Шли долго. Голодно было.

Мужчина покачал головой, вытер рукавом поблёкшие глаза, над которыми нависли сращенные, тяжелые брови, почти полностью закрывающие их:

— И у нас не лучше. Хлеб и тот — пополам с лебедой.

Тут к нам, как тени, потянулись другие люди из покосившихся землянок.

— Ох, батюшки, да это же Макаровна! — вдруг воскликнула одна из женщин, прикрыв рот рукой. — Вернулась! Своими ногами, живая! Со своими ребятками в полной живности вернулась! Родное село, видать, силой большой владеет! Вот ведь оно как, дело-то получается!

Она стала плакать, обнимать и целовать нас сухими губами. Это оказалась наша соседка, тётка Иванова.

Родное село, которое мы помнили цветущим и шумным, теперь выглядело чужим и опустошённым. Но среди этой разрухи всё ещё теплилась жизнь. Местами шёл редкий дымок из труб, раздавались скрип калитки и слабый крик ребёнка вдалеке.

— Домой вернулась, значит, — заговорила наша соседка, тётка Иванова, проплакавшись. Её лицо, изборождённое морщинами, осветилось доброй улыбкой. — Слава Богу, жива. А вы все свеженькие, а мы как Божие приведения ходим…

К нам подошла Аграфена Уламонова, мамина родная сестра. Она окинула нас внимательным взглядом, покачала головой и вздохнула. Вдруг забила себя по коленям заголосила, запричитала:

— Как же вы жить-то будете? Землянка полуразрушена, полы выдраны и сожжены. Ведь голод и холод доконают вас! Пожили бы вы ещё в Пензе, коли туда залетели! Ох, горюшко ты моё горькое!

— Раз уж вернулась из Пензы, — улыбнулась мать, — значит, судьба мне здесь быть. А вы рядом. Вдвоём, втроём — да хоть всем селом — переживём. Горе — оно на всех одно, а радость потом делить будем.

Я огляделся вокруг. Да, село изменилось. Да, было тяжело. Но люди остались. Они не сдались, не разбежались, не потеряли человеческого лица. И в этом была единственная наша надежда.

Так нас встретили родные и близкие, те, кто выжил. Но реальность оказалась суровой: голод не разбирал, кто беден, кто богат — он стучался в каждый дом. Люди выходили из своих жилищ с разным экономическим положением: одни едва держались на ногах от истощения, другие, хоть и не жили в изобилии, всё же имели какие-то запасы. На чужом горе наживались немногие — и такие случаи вызывали осуждение в эти тяжёлые времена.

Глава 12 Новая реальность в Моховом. Жизнь после…

В Моховом, нашем селе, выделяющихся своим достатком семей почти не было. Все жили примерно одинаково тяжело: делили последний кусок хлеба, помогали друг другу, чем могли. Но в соседних сёлах картина была иной. В Новой Слободке (Суслах), в Ганновке и Успенке, в Перекопном — там ещё сохранялись крепкие крестьянские хозяйства. У некоторых семей имелся рабочий скот: упитанные лошади, коровы с блестящей шерстью, овцы, дающие шерсть и мясо. Во дворах держали птицу — кур, гусей, индюков, — а возле будочек у ворот важно расхаживали сторожевые псы, охранявшие хозяйство.

Особенно выделялись Малявины, Кимкины, Рыженковы, Шихановы, Диденковы, Субботины, Бутенковы и Лученковы. Их так и называли — «богачи», хотя это слово звучало не как похвала, а скорее как ругательство. Они сумели сохранить скот, зерно, инструменты, а кое-кто даже наладил обмен с городскими торговцами. Со временем разрыв между зажиточными крестьянами и нищей беднотой, как наша семья, становился слишком велик, менялись отношения, «богачи» превращались в кулаков-мироедов.

*****

А мы тем временем обустраивались в своей землянке. Стены укрепили ветками и обмазали глиной, чтобы не дуло. Полы тоже сделали глинобитными — утрамбовали землю, пролили водой и оставили сохнуть. Поставили простую печь из камней, обмазанных глиной: она давала тепло и позволяла готовить еду. Над входом повесили старую дерюжку вместо двери — не Бог весть какая защита, но хоть от ветра спасала.

Чтобы хоть как-то починить нашу землянку, камни мы подбирали по всей округе, глину месили сами, а для окон использовали осколки стекла, собранные по всему селу. Получились небольшие, неровные окошки, но сквозь них в наше убежище проникал дневной свет — робкий, но такой желанный.

Тепло от печки постепенно вытесняло сырость и плесень, которые успели поселиться в углах. Запах горящих дров смешивался с запахом земли и сухой травы — и это был самый родной запах на свете, запах дома.

Рядом с землянкой разбили небольшой огород. Земля была истощена, но мы вложили в неё всё, что могли: золу, перегной, даже остатки пищи закапывали, чтобы удобрить. Посадили картошку, репу, немного лука и моркови. Каждый день ходили проверять, не появились ли ростки, и верили, что хоть какой-то урожай соберём.

Однажды к нам зашёл дед Прохор из соседнего дома. Посмотрел на наш огород, покачал головой:

— Не густо, — сказал он. — Но дело верное. Земля — она благодарная, если с душой к ней. Я вам семян ещё принесу, а сейчас вот, гляди — репа хорошая, урожайная.

Мы поблагодарили его, а он махнул рукой:

— Да чего там. Вместе выживем.

И в этих словах была вся правда. Да, кто-то жил чуть лучше, кто-то хуже, но в конечном счёте многие понимали: только помогая друг другу, можно пережить эти тяжёлые времена. Голод, разруха, лишения — всё это отступит, если люди не перестанут быть людьми.

Кто-то из соседей поделился с нами столом — старым, с трещинами, но крепким. Ещё принесли скамью и деревянную кровать с соломенным матрасом. Она заняла проём между печкой и стеной, оставив совсем немного свободного места. Но нам хватало — мы умещались тут вчетвером, и даже радовались тесноте: так было теплее.

На столе стояла керосиновая коптилка с фитилём, заменившая лучину — наше единственное освещение по вечерам. Когда керосина не хватало, заменяли его жиром, а в крайней необходимости опять жгли лучину. Иногда соседи делились с нами подстилками и одеялами — кто-то отдавал старый тулуп, кто-то — домотканое покрывало. Мы принимали всё с благодарностью, аккуратно складывали у стены и берегли как сокровище.

И опять, в который уже раз, мы оказались на краю нищеты. Снова надо было где-то доставать пропитание. Средства к существованию мы добывали с первых дней, бродя по миру с протянутой рукой. Выходили на дорогу рано утром, шли от дома к дому и просили:

— Подайте, Христа ради…