Алексей Ракитин – Дети Сатурна (страница 66)

Искра беззвучного электрического разряда показалась мне ослепительно яркой, рука отчётливо дёрнулась от мощной отдачи и, дабы исключить выскальзывание оружия из ладони, фиксатор пистолета плотнее сдавил запястье. Не довольствуясь результатом одного выстрела, я тут же выпустил ещё две пули несколькими сантиметрами выше и ниже первой. Сугубо для того, чтобы гарантированно выключить электрическое чудо. Часть керамической защиты робота разлетелась по сторонам многочисленными осколками, а часть вдавилась внутрь, словно жестяная банка под ударом каблука. Через секунду сквозь одно из проделанных пулями отверстий взметнулся вверх и рассыпался в невесомости на миллион капель фонтан буро-коричневой жидкости — очевидно, мой выстрел повредил кожух с хладагентом. Фонтан, впрочем, тут же иссяк, поскольку давление в нагнетающей магистрали упало, блестящие же тёмные капли продолжили свой феерический разлёт во все стороны. Кое-что попало и на меня, поскольку я находился в непосредственной близости от этого фонтана.

Я аккуратно пошевелил левой ногой и вывел её из неподвижной клешни, через секунду освободил из захвата и правую ногу.

Махова, явно привлеченная вспышками выстрелов моего электродинамического пистолета, стояла неподвижно на перемычке и смотрела в мою сторону. Расстояние между нами составляло метров восемьдесят, а может, и поболее. Свет фонарей скафандра Маховой не позволял ей видеть происходившее в деталях и потому дамочка не могла оценить результат моей борьбы с машиной.

Но после того, как я, освободившись, взлетел к потолку, женщина закричала:

— Он освободился! У него пистолет!

Она присела, оттолкнулась от перемычки и включила ранцевый двигатель. Не прошло и пары секунд, как женщина скрылась из доступной мне зоны видимости.

Я же, достигнув потолка помещения, толкнул себя вниз. Играя вектором тяги ранцевого двигателя, я попытался направить свой полёт в направлении выхода из помещения. Получилось это у меня не очень, вместо того, чтобы заложить плавную параболу, я жёстко врезался в пол и тут же был отброшен вверх, словно мячик. Ну, всё правильно, как известно действие третьего закона Ньютона безо всяких исключений распространяется и на ревизоров «Роскосмоса»! Слишком уж я заторопился и занервничал, действовать следовало спокойнее…

Некоторое время мне пришлось потратить на стабилизацию в пространстве, при этом на нашей рабочей частоте происходило нечто, чего я понять не мог. Мария Махова истошно кричала: «Олег, что ты делаешь, прекрати!», а Антарёв в ответ невнятно бубнил: «Маша, ничего личного, ты бы на моём месте поступила также!»

Я даже вообразить не мог, о чём идёт речь, поскольку Антерёв всё время оставался наверху, а Махова — внизу, между ними было несколько сот метров… Что они могли обсуждать с такими воплями?

Лишь когда я выбрался-таки из помещения на перемычку и поднял вверх голову, мне стал понятен пугающий смысл услышанных фраз.

Половинки спутника сдвигались и притом очень быстро. Со скоростью два метра в секунду или даже быстрее. Мне были хорошо видны включенные фонари скафандра Маховой и ослепительно-белый форс пламени её ранцевого двигателя — Маша мчалась наверх со всем возможным ускорением. И она явно не успевала! Даже на скорости тридцать метров в секунду ей для подъёма потребовалось бы не менее пятнадцати секунд, а ведь эту скорость ещё надо было развить! Ранцевые двигатели надёжны и имеют большой запас порошкового топлива, но они не предназначены для для больших скоростей, дабы космонавты не убивались о преграды при неудачном маневрировании…

«Олежка, оставь щель! Оставь щель, я протиснусь! Он всё равно не успеет за мной!» — вопила Махова, а её друг и коллега Антарёв молчал.

Я зачарованно смотрел вверх, прекрасно сознавая, что именно последует в ближайшие секунды и не веря до конца своим глазам. Половинки спутника беззвучно сдвигались, точно громадные тиски, а космонавт Махова Мария Владимировна казалась светлячком, опрометчиво попавшим между ними. У светлячка не было ни единого шанса остановить тиски.

А у Маховой не было ни малейшей возможности проскочить между гладкими отполированными скалами…

За секунду или полторы до того, как это немыслимое шоу закончилось, в наушниках раздался голос Олега Антарёва: «Маша, прощай! Акзатнов — тоже!»

Скалы над моей головой беззвучно сошлись. Я некоторое время оцепенело стоял, осмысливая увиденное. Я сразу понял, что Махова мертва окончательно и бесповоротно, причём смерть она приняла по-настоящему пугающую… этот факт мне ещё только предстояло принять и осмыслить.

Но кроме этого мне предстояло принять и осмыслить другой факт — я был замурован в толще скалы на ретроградном спутнике Сатурна, почти в двадцати одном миллионе километров от этой планеты. Никто не знает, где я нахожусь. И никто не станет меня здесь искать. И никто меня здесь не отыщет, по крайней мере в ближайшие дни и недели. Ресурс жизнеобеспечения скафандра не превышает двенадцать часов.

Через двенадцать часов я обречен умереть, будучи замурованным заживо.

Я перевёл дыхание и сделал глоток воды из двухлитрового запаса, которым располагал скафандр. Не потому, что хотел пить, а просто из-за необходимости смочить моментально пересохшее горло. Не сказал бы, что у меня затряслись колени или запрыгали круги перед глазами — нет, такой очевидной симптоматики панической атаки я не испытал! — но ощущения, переполнявшие меня, были крайне негативного свойства. Я помимо воли стал с искренним сожалением вспоминать то, как легкомысленно прыгнул в щель между половинами раздвинувшейся планеты, как опрометчиво отказался от первоначального плана поговорить с Антарёвым и Маховой до прибытия Баштина… А ведь именно ради этого разговора я и помчался сюда, опережая последнего! Эх, как же я опрометчиво купился на показанный мне фокус, позволил сбить себя с толку, некритично воспринял увиденное и услышанное!

Хотя следовало признать, рассказ о раздвинувшейся планете и сам её вид произвели немалое впечатление! На моём месте мало кто сохранил бы возможность трезво думать. Ребятки из Первой экспедиции, безусловно, бывали здесь прежде и не раз, этот спутник они сдвигали и раздвигали по своему желанию неоднократно…

Не знаю, как долго я стоял посреди огромного зала, постепенно проникаясь мыслью о безвыходности своего положения. Может быть, эта прострация длилась минуту, может, пять, а может — десять. Мой организм в эти минуты выработал, должно быть, месячную норму кортизола, гормона стресса. Я не следил за временем, полностью отдавшись переполнявшим меня противоречивым эмоциям. Меня душила ярость от осознания того, как ловко я был одурачен; снедало испепелявшее душу бешенство от ощущения собственного бессилия; терзал гнев от мысли, что Баштин и его команда будут в конечном итоге разоблачены не мною… И вместе с тем меня переполняло странное внутреннее удовлетворение оттого, что я стал свидетелем чудовищной смерти Маховой, точнее, её убийства. Женщина, заманившая меня в ловушку, погибла раньше меня — это же моментальное воздаяние, достойное любой поучительной книги!

Я переживал целую гамму негативных противоречивых чувств, неспособных продуцировать сколько-нибудь полезый результат. Но в конце концов я победил своих внутренних демонов и ко мне вернулась способность размышлять и действовать конструктивно.

В запасе у меня оставались одиннадцать часов жизни. Я знал, как распоряжусь пистолетом, когда это время истечёт, и был уверен, что рука моя в нужную минуту не дрогнет — эта уверенность до некоторой степени подействовала на меня успокаивающе. Главный вопрос, который мне предстояло сейчас решить, можно было сформулировать так: хочу ли я посмотреть, что именно находилось внутри раздвигающегося ретроградного спутника или же это до такой степени мне неинтересно, что я не тронусь с места? Ответ был очевиден, по крайней мере, для меня — я хотел потратить остающиеся часы своей жизни с толком. Как там написал Николай Островский?… «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», так кажется? Так вот я не хотел бесцельно прожить последние часы.

Когда мы спустились на перемычку между двумя половинами спутника, Махова отчего-то хотела повести меня в одну сторону, а я решил отправиться в другую. Интересно, почему Махова не хотела, чтобы я направился туда, куда направился? Чтобы я не увидел неизвестный космической корабль? Это обоснованное опасение! Значит, мне следует его осмотреть! И прямо с этого начать!

Я оттолкнулся от пола и послал своё тело в медленный полёт, аккуратно управляя ранцевым двигателем. Перелёт удачно завершился на левом крыле неизвестной машины. Ввиду того, что корабль был сильно накренён, стоять на наклонной поверхности было не очень-то удобно, но в условиях минимальной гравитации, это не имело большого значения. С крыла мне открывался хороший вид на левый борт летательного аппарата и большую надпись на трёхцветном поле «European Space Union», а чуть ниже лаконичное «Aztec-09». Крупные блоки керамической защиты свидетельствовали о высоком классе радиационной защиты корабля, а крыло Бартини указывало на его способность совершать манёвры как в космосе, так и в плотной атмосфере. Хотя корабль был довольно большим, очевидно было, что это межорбитальный «челнок», не предназначенный для межпланетных перелётов.