Алексей Раевский – Jeszcze Polska nie zginela, kiedy my ziyjemy (страница 40)

Эррио, внутренне поеживаясь от неприятных предчувствий, объявил прения по вопросу доверяя правительству. Первым на трибуну поднялся, как и ожидал Эдуард, Лаваль:

— Международное право создано для того, чтобы помешать возникновению войны, а не сделать ее всеобщей". Эта фраза, встреченная аплодисментами правых, вызвала протесты и критические замечания среди левых. Затем Лаваль намекнул на опасность в будущем, связанную с "коммунистическим влиянием" на чешское правительство. За ним выступил депутат Сарро.

— Единственная опасность, которой нам на самом деле надо бояться, — это большевизм. Германская опасность по сравнению с ней — ничто. Мы могли бы договориться с Германией…

Казалось, симпатии зала целиком на стороне правых и решение Национального собрания будет однозначно не в пользу правительства. Но тут на трибуну вышел очередной оратор. — Примирение не должно доходить до отказа от принципов, оно не должно поощрять агрессора, отдавая ему в руки его жертву. Речь идет уже о нашей собственной безопасности. Если французское правительство добьется выполнения своих решений — будущее обеспечено, если оно будет осмеяна — это означает крах коллективной безопасности и возвращение к закону джунглей, — сенатор Дельбос сослался на данные, приведенные Гамеленом 26 сентября в разговоре с английской делегацией. — Как экономика, так и вооруженные силы рейха не готовы к войне. Об этом знают и в Париже, и в Лондоне. Гамелен в уже упоминавшейся беседе с английскими политическими деятелями отметил многие уязвимые места германской армии: незаконченную систему укреплений, нехватку кадров, трудности мобилизации в связи с отсутствием подготовленных резервов, недостаток сырья, особенно нефти. По мнению Гамелена, Германия и Италия не были в состоянии вести длительную войну. Опыт боевых действий на Востоке показал несомненное отсутствие превосходства германцев в области авиации. Ничто не помешает счастливому для французского оружия исходу! — закончил сенатор свою речь. За ним выступили еще несколько депутатов и сенаторов…

Прения продолжались до вечера. В итоге, правительство Рейно получило вотум доверия, пусть и незначительным преимуществом в числе голосов.

Тот же "дачный" поселок неподалеку от Берлина сегодня выглядел по-военному. Всюду патрули, из кустов в самых неожиданных местах торчали стволы зениток, у которых дежурили хмурые расчеты в полном боевом снаряжении, даже в касках. Казалось, городок уже осажден противником и готовится отбивать атаку со всех направлений. Даже выехавшая из ворот контрольно-пропускного пункта колонна словно собиралась проехать по враждебной территории — впереди мчались несколько армейских мотоциклов с пулеметами в колясках и легкий броневик типа 222, за ними — тройка штабных легковых автомобилей и несколько грузовиков с затянутыми тентами.

Колонна перескочила железнодорожный переезд и скрылась вдали, сопровождаемая удивленными взглядами случайных прохожих. Сидящие в первом "Опеле" генералы молча смотрели на дорогу. Двое совершенно внешне не похожих друг на друга людей сейчас почему-то показались шоферу близнецами. Один, совершенно не похожий на обычного генерала, с худощавым лицом художника, чувственным, с правильными чертами, на котором выделялись слегка запавшие и немного грустные глаза. Шофер знал его — это был ушедший недавно в отставку бывший начальник Генштаба Бек. Почему-то сейчас он был в мундире. Второй — нынешний начальник, Гальдер, выглядел тоже скорее, как чиновник или учитель, в своем пенсне и усами "а-ля император Вильгельм" Шофер отвел взгляд от зеркала и посмотрел на сидящего рядом адътанта. И у того было точно такой же вид. Как показалось водителю — они смотрели так, словно готовились прямо сейчас попасть в штыковую атаку. И все молчали.

Впрочем, пассажирам было и не до разговоров. Все обсудили вчера, сразу получения текста французского ультиматума. Тогда же было твердо решено — Гитлер должен уйти.

— На карту поставлен вопрос о существовании нации. История еще осудит этих деятелей за кровопролитие, если они не будут действовать в соответствии с политическим благоразумием и собственной совестью… Подчинение воинскому приказу тоже имеет свой предел, переступать который не позволяют знания, совесть и чувство ответственности. Если же предупреждения и призывы честных военных остаются неуслышанными, они должны и имеют право покинуть занимаемые посты. Если все они будут действовать решительно, война не пройдет, но если солдат, находящийся на высшем посту, по политической слепоте и недомыслию в судьбоносные времена ограничит свои обязанности и задачи рамками воинских приказов и не проникнется чувством ответственности за нацию в целом, он отяготит свою совесть. Судьбоносные времена требуют судьбоносных решений! — генерал-полковник Бек был логичен и убедителен. Его красноречивое заявление перевесило нерешительность остальных заговорщиков.

— Я понял, что вы правы. Только заняв ваш пост, понимаешь, как велика ответственность, когда все зависит от тебя, — согласился Гальдер. А при обсжудении того, как следует поступить с рейхсканцлером, он неожиданно высказался в самом экстремистском духе. — неужели не найдется никого, кто застрелил бы "ефрейтора"? — и, несмотря на то, что в результате обсуждения решено было рейхсканцлера всего лишь арестовать и передать врачам для обследования (с последующим признанием душевнобольным и помещением в психиатрическую клинику Шарите), он все же надеялся что капитан Гинц, возглавлявший "штуромовую группу" из 60 человек, все же понял его намек.

Машины промчались по широким полупустынным улицам и остановились прямо напротив здания рейхсканцелярии.

— Удачи, — Бек, остающийся в машине, пожал руку выходящему из нее Гальдеру и приказал шоферу ехать к штабу командующего гарнизоном. Оппозиции удалось привлечь на свою сторону и командующих войсками, расположенными в Берлине и вокруг него. Командующий Берлинским военным округом генерал Эрвин фон Витцлебен и его подчиненный, командующий войсками в районе Потсдама генерал граф Брокдорф-Аглефелд были наиболее решительно настроенными из всех военных, которые действовали в рядах оппозиции. Командиры и старшие офицеры трех полков, расквартированных около Берлина были готовы немедленно выступить, получив соответствующий приказ. Который и вез с собой Бек.

Гальдер вышел из "Опеля" вместе с адъютантом. Он дождался пока машина отъедет, а из первого грузовика высадится небольшой отряд для нейтрализации часовых и шагнул вперед, словно в пропасть…

Роман аккуратно закрыл дверь. Повернулся и кивнул сидящим за столом с заговорщицким видом президенту и главнокомандующему. Мысленно улыбнувшись. Уж очень эти уважаемые и солидные люди напоминали сейчас сбежавших с уроков школьников, готовящихся распить бутыль незаметно стащенного у кого-то из папаш бимбера (самогонки).

— Садитесь, Роман и выпейте со стариками, — пошутил Мосьцицкий. — Наливайте сами, мы уже готовы.

Выпили по глотку действительно великолепного французского коньяка.

— Хорошо бы и нам такой выпускать, а не только водку, — пошутил Рыдз.

— Для этого Крым нужен, — серьезным тоном ответил Игнатий. — Ну, или Кавказ. Помнится мне, шустовкий "Финь Шампань" именно на Кавказе производили.

— Предлагаете начать подготовку к войне с Россией? За Крым и Кавказ? — удивился Смиглы. — И как скоро? Мы еще с Германией не закончили.

— И что у нас в итоге по Германии? — столь же серьезно ответил президент. — Победа, которая упала нам в руки благодаря вмешательству Франции?

— В целом так, — неожиданно согласился маршал, — но есть определенные нюансы. Вмешательство французов скорее спасло швабов. У них уже начались серьезные перебои с боеприпасами, к тому же они понесли серьезные потери в танках — не менее 1000 единиц, из которых ремонтопригодными нами захвачено почти 400 штук, и в авиации — до 700 самолетов, по самым минимальным оценкам. А главное — их пехота в основном утратила боеспособность. Они могли еще некоторое время сопротивляться, даже наступать в Силезии… но после перехода в наступление чехов, они были обречены на поражение. Мы, конечно, тоже понесли серьезные потери — только убитыми и пропавшими без вести до шестидесяти шести тысяч человек, до ста семидесяти танков, до двухсот восьидесяти самолетов.

— А если бы мы не смогли наступать зимой? — президент отпил еще глоток коньяка и иронически посмотрел на разошедшегося маршала.

— Тогда…, да, тогда превосходство промышленности швабов в длительной войне могло бы и сказаться, — неохотно признал Эдвард.

— Но мы могли принять помощь русских, — осторожно заметил Роман.

— Боюсь, что тогда на помощь швабам пришли бы и французы, и англичане, — грустно заметил Мосцицкий.

— Возможно, — коротко согласился помрачневший Рыдз-Смиглы.

— Именно поэтому мы должны сейчас выдвинуть в качестве опрадвания всех наших действий лозунг противостояния большевикам. И я предлагаю использовать этот предлог для получения кредитов у англичан… а возможно и у французов. Американцев, я думаю, на такими лозунгами не купишь, но у них есть заинтересованность в некоторых заводах Силезии. Так что основа для разговоров с ними есть.

— А русские? — непритворно удивился Эдуард.