Алексей Раевский – Jeszcze Polska nie zginela, kiedy my ziyjemy (страница 39)

— Герника, думаю, выглядела так же, — вспомнив знаменитый налет немецких бомбардировщиков, прокомментировал впечатляющее зрелище Атос.

— Пусть теперь швабы задумываются, — добавил Янек. — Кстати, а не пора ли пообедать?

— Пошли, а то каптернамус уже наверняка разволновался, что нас нет, — согласился Арцишевский.

Потрёпанная и обескровленная непрерывными боями, пятьдесят третья германская ландверная дивизия не смогла зацепиться за город и отдала его полякам почти без боя. Так что в центре города и на Новой Рыночной площади уцелели все фонари, и даже оконные стекла. Но не заметить, что в город пришла война, мог бы только слепой. По улицам сновали конные патрули в странной, чужого образца форме, в квадратных шапках. Напротив ратуши, кирпичного красно-белого здания в стиле барокко, стоял польский броневик, время от времени вращая башней с длинным пулеметным стволом. Над входом, прямо в центре арки висел штандарт с коронованным белым орлом. Перед входной аркой, выделяющейся своими сдвоенными колоннами с капителью, расположился еще и парный пост из двух спешенных кавалеристов с карабинами наперевес. Выглядели они не очень настороженно, скорее даже беспечно, время от времени о чем-то переговариваясь. Но едва на улице, выходящей к ратуше, показался автомобиль, они быстро скрылись в проеме, который, как оказалось перекрывала баррикада.

Но их волнение оказалось напрасным. Вслед за автомобилем выехал еще один бронеавтомобиль, за ним — отделение кавалеристов. Часовые выскочили из под арки и встали по стойке смирно, заметив сидящего в машине генерала. Выбравшись из машиныс помощью адъютанта генерал подчеркнуто четко ответил на воинское приветствие кавалеристов, взявших карабины "по-ефрейторски на караул" и прошел под арку, словно точно зная, что его уже ждут на входе. И как угадал — командир оперативной группы "Щецин", генерал Млот-Фиалковски стоял в дверях.

— Пан генерал, опергруппа "Щецин"… — начал он доклад. Но командующий армией "Поможе" генерал Юлиуш Руммель остановил его доклад. — Вольно, вольно, пан Чеслав. Пойдемте лучше к карте.

— Так есть, пан генерал. Прошу, — галантно уступил дорогу Млот-Фиалковский, приглашая командующего войти.

— Вольно, панове, — увидев вытянувшихся штабистов, командующий армией быстро прошел к стоящему в вестибюле столу, на котором была разложена карта. — Вот теперь пусть ваш начштаба докладывает. А мы послушаем, — неожиданно приказал он.

— Так есть! — майор Ковальчик взял из руки адъютанта заранее подготовленную указку и начал доклад. — Оперативная группа в настоящее время разбросана от Ростока до Штральзунда. Поморская кавалерийская бригада, усиленная сводной ротой из второго батальона танков легких, удерживает Штральзунд от возможной контратаки с моря и острова Ругия (Рюген). Требуется ее замена пехотными частями. Краковская сосредоточена в Ростоке, в районе порта. Там имеются ремонтные мощности, позволяющие провести ремонтные работы на танках. На это планируется отвести два дня, как минимум. Виленская бригада выдвинута на передовые рубежи. Но, как вы уже заметили, пан генерал, между ее оборонительными позициями и частями первой дивизии имеется разрыв в десять километров, прикрытытй только отдельными конными дозорами.

— И немцы его не атакуют… После непрерывного трехдневного штурма позиций у Деммина.

— Получается так, — подтвердил Млот-Фиалковский.

— Подозрительно, а пан Чеслав? — спросил Руммель, повернувшись всем телом к командующему опергуппой.

— Может быть они просто не имеют больше сил? — как-то неуверенно возразил генерал. — Вы же сами сообщали о возможном вступлении в войну Франции.

— Может быть, но прикрыть разрыв чем-то необходимо. Выдвигайте туда все, что может двигаться из Краковской бригады. А я по возвращении перенацелю армейских авиаразведчиков.

В здании на Раковецкой царил безудержный оптимизм. Многим казалось, что все проблемы решены и достаточно только позвонить по телефону, чтобы польские войска вошли в Берлин. И только начальник оперативного отдела пулковник Окулицкий смотрел на карту совсем не весело.

— Пан пулковник, — генерал Стахевич удивленно посмотрел на подчиненного. — Что это вы такой хмурый?

— Виноват, пан генерал. А с чего веселится? — пулковник взял указку и небрежно ткнул ей в три участка на карте. — Здесь мы вообще стоим с самого начала войны, а потеряли намного больше. Уперлись в укрепленные линии и лишь бесполезно растрачиваем снаряды и людей. Армия "Поморже" в любой момент может быть отрезана от армии "Бранибор". К тому же во фронте самой армии имеется десятикилометровая дыра. И закрыть ее нечем. А в Силезии армии "Краков" и "Шлёнск" отступили после контрудара Рунштеда на десять километров. И смогут ли они удержать новые позиции, я не уверен. А наши чешские союзники никак не могут перейти в генеральное наступление, даже получив помощь из России. И, как мне кажется не смогут…

— Ерунда! — резкий возглас сзади заставил обоих оторваться от карты и вскочить при виде того, кто произнес это слово. Густые брови маршала сурово встопорщились, словно ощетинившиеся толстые мохнатые гусеницы.

— Пане пулковник, я недоволен. Я очень вами недоволен. Вместо того, чтобы заниматься делом, вы разводите панику.

Окулицкий молчал. Возражать Вождю Армии было бесполезно.

— Но ситуация действительно очень серьёзная, — заметил Стахевич. — Я согласен с пулковником — положение критическое. И командующий армией "Шлёнск" придерживается той же точки зрения…

— Ерунда, панове, повторю еще раз. Это все временные трудности. Передайте генералу Шиллингу танковый батальон "Рено" и сорок первую дивизию. Пусть организует контрудар. Что касается северного направления — там у швабов просто нет резервов. И не будет, если они продолжат наступление в Силезии. Вас должно больше волновать другое — война затягивается, резервы на исходе, а решающих успехов мы так и не добились. Затяжная же война выгодна именно немецкой стороне. Их промышленность постепенно переходит в режим военного времени…

— Но, пане маршал, уже по донесениям войск у швабов наблюдается нехватка артвыстрелов и бомб. Они отевчают редким огнем на нашу стрельбу…

— Сейчас — да. Но что будет, когда они развернут производство огнеприпасов по меркам Великой войны? При их превосходстве в производственных мощностях нам не помогут даже поставки от русских и американцев.

— Тогда… только помощь французов, — мгновенно оценил ситуацию пулковник.

— Не только. Самим руки опускать не следует, — опять пошевелил своими знаменитыми бровями маршал. — Что делает генеральный штаб с целью исправить положение? — произнес он уже спокойно, но под этим спокойствием угадывалась готовая вот-вот разразиться буря.

Окулицкий и Стахевич переглянулись.

— Предлагаю приостановить наступление армии "Бранибор" на Берлин через укрепленную линию швабов. Освободившиеся дивизии перебросить севернее и ударить оттуда. Одновременно нанести такой же массированный удар авиацией, что уже опробован под Эберсвальде, по группировке германцев в Силезии. Ну и потребовать от чехов начать наступление с фланга на эту группировку. Одновременно самим нанести контрудар.

— Вот это уже что-то. Давайте посмотрим, — все трое наклонились над картой.

IX. Do domu wrocimy… tylko zwyciezymy [9]

Пале-Бурбон бурлил с утра. На намеченное к десяти утра заседание Национального собрания депутаты, сенаторы, журналисты и просто любопытные начали собираться намного раньше. Приехал заранее и председатель Палаты Представителей Эдуард Эррио, тем более что из-за болезни главы Сената вести заседание Национального Собрания предстояло именно ему.

"Жюнини(?) сказался больным, чтобы не возглавлять сегодняшнее заседание, — раскланиваясь на ходу, обдумывал ситуацию Эдуард. — С ним, конечно, поговорили, как, и со мной, и, я готов поставить тысячу франков против одного су, с большинством из депутатов тоже. Но Жюль решил самоустраниться. Его право… но вот почему? Не хочет ссорится с…"

Решая в уме эту интересную головоломку, Эррио, раскланиваясь на ходу со знакомыми, добрался до кафедры. Поздоровавшись с уже занявшим свое место секретарем и стенографистами, он встал за кафедру и несколько минут подождал, пока стихнет шум. Окинул взглядом притихший амфитеатр, отметив, что сегодня депутаты и сенаторы появились почти все и озвучил, наконец, повестку дня. Что, вполне естественно, вызвало чрезвычайное возбуждение и шум в зале. Пришлось ему несколько минут настойчиво звонить в колокольчик, в тщетной попытке успокоить зал, полный политиков и политиканов. Впрочем, шум понемногу затих сам, стоило Эдуарду громко объявить о выступлении премьер-министра.

Поль Рейно, как всегда элегантный, неторопливо занял место за трибуной, достал из папки бумаги с тезисами, осмотрелся, выпил воды из услужливо поднесенного секретарем стакана. Кивнул благодарно и тут же начал свою речь:

— Мсье! Двадцать лет назад мы все переживали волнующий момент окончания самой кровопролитной войны, которую знала История. Войны, не случайно получившей название Великой. Войны, унесшей миллионы жизней наших соотечественников, разрушившей сотни городов и тысячи деревень, отбросившей значительную часть Европы из цивилизации в варварство… — он говорил вдохновенно, почти не заглядывая в лежащие на трибуне бумаги. — Все, кто помнит это время, никогда не забудет основного желания, владевшего в то время каждым. Желания, чтобы этот кошмар никогда не повторился. "Никогда более!" — лозунг, который, как нам казалось, с того времени разделяет любой цивилизованный человек, стал основой мирного договора с Германией. Договора, который должен был не допустить возрождения германского милитаризма, утсранить саму возможность реваншизма и развязывания Германией новых войн. — Рейно сделал эффектную паузу, опять отпив воды. — Но что мы видим на самом деле? Не прошло и четверти века, как возрожденная германская армия напала на мирных соседей. Опять гремят пушки, рвутся бомбы и гибнут мирные люди…, — с мест, где располагались правые, раздались крики: "Позор! Ложь! Мюнхен!", — Да, многие полагают, что заключенное нашими предшественникам в Мюнхене соглашение позволило решить наболевшую проблему без войны. Это как раз и есть ложь, распускаемая германскими реваншистами и их сторонниками. — Поль неторопливо, спокойно ожидая, полка смолкнут очередные выкрики с мест, описал предысторию судетского кризиса. Напомнил о неоднократных попытках чешского правительства договориться с партией Гейнлейна. Вспомнил о союзном фракно-чешско-советском договоре… Рассказал о нажиме англичан, преследующих свои политические цели и подписании неожиданного для многих соглашения в Мюнхене. Затем напомнил, что Чехословакия теряла в случае отделения судетской области подготовленную линию обороны. — Представьте себе, что от Франции потребовали бы отдать районы Эльзаса и Лотарингии, в которых размещена линия Мажино под предлогом того, что до Великой войны они принадлежали Германии и в них проживает германоязычное население — Рейно еще раз сделал паузу. На это раз зал молчал. — Именно так выглядит ситуация с точки зрения Чехо-Словакии. Поэтому чешское правительство отказалось принимать Мюнхенский договор. — Поль драматично возвысил голос. — И что оно получило взамен? Вместо продолжения переговоров правительство мсье Гитлера немедленно развязало агрессивную войну! — Еще несколько минут премьер-министр говорил о неспровоцированной агрессии, необходимости поддержать союзника и предложении его правительства потребовать в ультимативном тоне прекращения боевых действий и начала новых переговоров. — В случае отказа германских властей правительство рекомендует принуждение агрессоров к миру вооруженной силой! — закончил он речь.