Алексей Раевский – Jeszcze Polska nie zginela, kiedy my ziyjemy (страница 32)

Испросив разрешения у майора Межицана, Янек доложил капитану Ярошу о завершении выгрузки из эшелона.

— Прошу панов в дом, — дождавшись окончания доклада, объявил батальонный адъютант, капитан Зенек. Дождавшись, пока майор первым взберется на крыльцо, за ним двинулись и остальные офицеры, побросав окурки в траву. В это мгновение впереди, где-то в районе приграничного городка Збоньшинь Громыхнуло. Потом громыхнуло еще раз и еще.

— Артподготовка, — азартно прошептал Арцишевский идущему рядом Косу. Тот молча махнул рукой.

Не обращая внимания на доносящийся сквозь распахнутые окна гул артиллерийской перестрелки, майор Межицан спокойно дождался, когда все входящие офицеры достанут карты и начал рассказ.

— Панове, как вам уже известно, наша бригада входит в оперативную группу "Смиглы" и является ее передовым эшелоном. Наша задача… — одновременно показывая на развернутой на столе карте, майор кратко описал план действий на день. Батальон должен был продвигаться вперед в предбоевых порядках и после получения сигнала о прорыве обороны, пойти в рейд по тылам противника.

— … Первый взвод первой роты, поручник Кос, — он посмотрел на подтянувшегося и даже щелкнувшего каблуками Янека и слегка искривил губы в подобии улыбки, — вы выгружались последними, зато теперь имеете возможность отличится. В подчинении вам я передаю приданный нам взвод разведывательных танкеток сержанта Орлика и назначаю вас в передовую заставу…

Почти через час, мысленно проклиная узкие улочки этой захудалой деревни и остроумие пана майора, Кос вывел взвод на окраину Ястшембско. Все это время он проторчал в люке, командуя механиком-водителем и моля Матку Бозку Ченстоховску чтоб его танкисты не раздавили ничего крупнее курицы и не столкнулись с встреченными машинами. Поэтому на место встречи со взводом танкеток, которое изменить нельзя и с которого надо было отправляться в поход уже через четверть часа, поручник прибыл в состоянии, которое Атос называл хитрым иностранным словом "икари". И первый же попавшийся ему солдат, непринужденно болтавший со стоящей за забором паненкой, осознал на своей шкуре перевод этого слова на польский и умчался за сержантом Орликом "раненым аистом". И нашел его буквально с течение нескольких секунд у его боевой машины.

— Пан поручник, сержант Орлик по вашему приказанию прибыл, — доложил невысокий сержант в танкошлеме и комбинезоне(для экипажей танкеток специально выбирали малорослых солдат, из-за малого объема боевого отделения). Выглядел этот командир взвода не военным, а студентом или гимназистом, недавно одевшим форму. Что и подтвердилось из дальнейшего разговора — Роман оказался бывшим студентом архитектурного факультета Варшавского университета, призванным по мобилизации. Но, несмотря на свое "некадровое" происхождение, парень оказался грамотный, в карте разбирался не хуже, если не лучше самого Янека. В общем, слегка уже остывший Кос признал, что могло быть и хуже. Тем более, что времени на разговоры совсем не осталось. Взревев моторами две маленькие "боевые машины" Орлика устремились вперед, в головной дозор. Еще одна выехала в голову небольшой колонны, к трем танкам которой неожиданно присоединился небольшой носатый автомобиль швабского производства. Оказалось, что их батальон усилили эскадроном моторизованных улан, в который по мобилизации попала и эта новенькая, лишь год назад выпущенная в Германии машина фирмы Крупп. Неведомыми путями попавший в Польшу смешной трехосный грузовичок с характерным "носом", открытой двухместной кабиной и четырехместным кузовом, по мобилизации оказался в 24-м уланском полку. Оказалось, что, несмотря на необычный вид, автомобиль имел неплохую проходимость и скорость, поэтому его назначили в передовой отряд.

Отъехав колонной от окраины деревни, дальше шли клином из трех танков, с танкеткой впереди и машиной мотоулан, прикрытой передовым танком спереди и двумя другими — с боков. Две другие танкетки шли впереди, головным дозором.

Двигались полями, обходя Збоньшинь по большой дуге с севера. Все это время от границы доносился грохот артиллерийской перестрелки.

Пулковник Масталеж давно считался в армейских кругах человеком храбрым, но несколько ограниченных умственных способностей, проще говоря — солдафоном без всяких политических способностей. Храбро рубившийся с врагами, довольно умело командовавший полком, но отказавшийся поддержать санационный переворот, да к тому же уклонившийся от пацификации, полковник явно сгубил свою карьеру, а уж генеральского звания ему было не видать даже в мечтах. И никто не догадывался, что именно этого он и добивался, предпочитая оставаться честным солдатом на службе Родины и не связываться с политикой, которая, как известно, изгадила репутацию и жизнь не одному хорошему солдату. К тому же пан Масталеж ясно сознавал потолок своих способностей и выше полкового командира себя не видел. А невозможность стать генералом его не особо и огорчала. Тем более, после чистки тридцать шестого — тридцать седьмого годов, когда многие генералы, считавшие себя военными гениями и неприкасаемыми, вылетели со службы быстрее, чем пробки из бутылки с шампанским. Да еще с такими характеристиками, что и на гражданке с ними не каждый решался разговаривать. Зато он продолжал исправно нести службу и даже получил за участие в Волынских маневрах благодарность от самого Вождя армии. В споры о новом облике армии пулковник особо не встревал, хотя не раз показывал, что сокращение кавалерии, на которое сделали ставку реформаторы, ему не по душе. Так что и служба его шла спокойно вплоть до недавних пор.

С началом же Судетского кризиса он сразу понял, что дело пахнет войной. И не ошибся. Сразу после разрыва переговоров в Мюнхене его полк без объявления мобилизации пополнили до штатов военного времени и вместе со всей бригадой перебросили почти к самой немецкой границе.

Настрой в полку царил мирный, большинство офицеров, как и простых улан, были уверены, что подписанное в Мюнхене соглашение решит все проблемы, а немцы не посмеют напасть на Чехо-Словакию против воли англичан. Да и участие Польши на стороне чехов казалось многим абсолютно немыслимым — слишком хорошо помнились конфликты двадцатых, едва не переросшие в войну. Но сам Масталеж чувствовал, что дело добром не кончится и был внутренне готов, что скоро что-то случится…

Его ожидания оправдались.

Четвертого сентября командир Поморской кавалерийской бригады пулковник Закревский, в состав которой входил и 18-й уланский полк, собрав старших офицеров, сообщил, что в их бригада входит в состав оперативной группы "Черск", командовать которой поручено генералу бригады Роману Абрахаму. В свою очередь, оперативная группа будет находится в подчинении у командующего армией "Поморже" генерала дивизии Руммеля. И что после объявления войны, которая начинается завтра, в четыре утра по варшавскому времени, бригада имеет задачей перейти государственную границу и обойти правый фланг обороняющейся группировки швабов, состоящей всего из двух пехотных дивизий, которые будут атакованы с фронта силами польской пехоты.

И началось…

Уланский полк при пересечении границы шел во втором эшелоне и в короткой стычке с немецкими пограничниками не участвовал. Поэтому же и в бой с отрядом немецкой пехоты на грузовиках, усиленной броневиками, уланы так же не вступили. Получив приказ обойти место боя с фланга, пан Казимеж с двумя эскадронами, составившими передовой отряд, выдвинулся вперед, поручив начальнику штаба с остальными силами, включающими и артиллерию, и взвод разведывательных танков из бригадного дивизиона, двигаться вслед за ними.

Передовой отряд двигался по немецким полям и дорогам вперед совершенно беспрепятственно, не встречая даже местных жителей. Но когда командовавший взводом разведки подхорунжий доложил, что впереди — расположившиеся на привал немцы, полковнику стало ясно: эти части направлены, чтобы прикрыть фланг. Если же их разбить, то расположенные севернее части швабов могут оказаться в трудном положении вплоть до окружения. Вместе с командирами эскадронов он проехал на рекогносцировку. Расположившись на опушке леса, они увидели картину, вызвавшую приступ гнева у полковника и недоумения у его подчиненных. На обочине шоссе стоял с десяток грузовиков, возле которых расположились на обед немецкие пехотинцы. Возле двух больших полевых кухонь толпились солдаты в мышиного цвета форме. Повара в белых фартуках, споро работали длинными черпаками. Немцы громко и радостно переговаривались, очевидно чувствуя себя в полной безопасности. Двое часовых, которым надлежало наблюдать за лесом, присели на землю примерно на полпути от опушки к шоссе и, отложив карабины, интересовались только содержимым своих мисок.

Разумеется, пан пулковник отлично помнил "Общую инструкцию боя кавалерии", предписывающую сражаться в пешем порядке. Но то, что он видел сейчас, заставило его принять другое решение.

— Всем сосредоточиться на опушке! — приказал он. В несколько минут эскадроны, так и не замеченные никем из немцев, развернулись в лаву.

— Szable dlon! — пронеслось по строю. С сухим шелестом клинки покидали ножны.

— Нех жие Польша! Szarza (Кавалерийская атака)! — крикнул полковник и послал своего гнедого в галоп. Воздух вспорол короткий и резкий сигнал полкового рожка. Следом за командиром вперед устремились оба эскадрона. Появление из леса польских кавалеристов стало для немцев полной неожиданностью. Они не успели ни организовать оборону, ни вообще что-то предпринять. Лишь хлопнули несколько выстрелов из карабина, да где-то на фланге зашелся злобным треском очереди пистолет-пулемёт. Но всадники уже преодолели отделявшие их от шоссе пару сотен метров и рубили врага направо и налево.