Алексей Рачунь – Почему Мангышлак (страница 15)
Огромный, под стать самому Мангышлаку, лев лежал, упокоившись, и озирал свое бесконечное царство. Такой же, как всё вокруг, не масштабируемый ничем и никем, исполинский, древний, осколок не нашего мира, будто страж неведомой Атлантиды – неведомого, погребенного тонким наносом песка материка.
У лап этого льва, как остатки пиршества, как объедки некогда славной охоты, валялись палеогеновые кости, то ли акулы, то ли кита, и было их в изобилии. Вопреки всем поверьям, эта пустынная земля не стояла на китах, она была бессчетным вместилищем китов, будто переворачивая все с ног на голову.
Мы побродили еще вокруг Шеркалы, зашли к ней с тыла. Здесь царил хаос каменных обломков и было заметное платообразное понижение. В принципе, если задаться целью, вполне можно было влезть на спину льву и дойти по ней до головы. Но не было ни времени, ни желания столь бесцеремонно нарушать вековечный львиный покой.
Говорят, кто-то когда-то обнаружил на этом плато развалины старинной крепости. Однако из заслуживающих доверия источников известно лишь о развалинах двух противолежащих крепостей Шеркала и Кзылкала под горой, а никак не на горе. Желающие могут поискать. Ориентир – микрооазис Акмыш, он неподалеку.
Едва ли воздав должное Шеркале, мы поехали по степным дорогам в Айракты-Шомонай. Еще это место известно как «Каменная симфония», а самое популярное, туристическое ее название – Долина Замков.
Рассказывают, что такое название месту дал Тарас Шевченко, великий украинский поэт и живописец. Будучи сосланным на Мангышлак в качестве политического преступника, он принял участие в качестве рисовальщика в нескольких экспедициях по Мангышлаку, Устюрту и к Аральскому морю.
Изучив альбомы его рисунков, я нигде не обнаружил этого названия. Шеркалу (называя ее Чиркала) он рисовал множество раз, со всех ракурсов. Айракты-Шомонай тоже. Так что авторство сомнительно. Впрочем, легенда красивая. И раз уж Шевченко осчастливил своим посещением эти безжизненные места, пускай легенда будет. На то она и легенда.
Возле оазиса Акмыш мы вырулили на асфальтовую дорогу, но через несколько километров, проехав вдоль впечатляющей отвесной горной стены, свернули в степь.
Здесь мы увидели, что с фронта эта стена обернулась огромным, совершенно пустынным, с ровнейшим белым дном, горным цирком. Посреди него было оборудовано кострище, стены его освещались заходящим солнцем, отчего сделались крикливо-красными, даже кумачовыми. Белый песок дна сиял, как выветренная кость, лиловело над краями цирка безоблачное небо, и весь вид складывался в такую исступленно-цветную, беспримесную картину, что от этой красоты становилось страшно, как в приемном покое психлечебницы. Это была гора, именуемая на космоснимках Двурогой.
И хотя нам уже пора было задуматься о ночлеге, в этом горном цирке мы останавливаться не решились. И не пожалели.
Обогнув Двурогую и взяв курс внутрь уже разворачивающейся панорамы Айракты-Шомонай, мы увидали ряд столовых гор, более низких, нежели Двурогая или Шеркала. Они были не столь протяженны, и я бы назвал их не столовыми, а тумбочными. Эдакие банкетки, торчащие посреди степи, как в мебельном салоне.
Некогда от них откололись значительные куски, а затем, под силой выветривания, обточились в отдельно стоящие круглые колонны. Это не то, что у нас на Урале называют останцами, – гранитные, колючие, уступчатые пальцы. Это практически идеально цилиндрические образования, имеющие вид то ли бутылок, то ли кеглей. В несколько десятков метров высотой. Рядом обнаружилась небольшая пещера, и мы не могли не осмотреть ее, благо глубины в ней было несколько метров. Возле нее на податливом камне горы было несколько петроглифов – человек, конь, стрела.
Забрав на машине еще чуть правее, наскакавшись по взгоркам, мы смогли подъехать по осыпному склону прямо к вертикальной части очередной «тумбы». Сверху нам открылся вид на долинку, где паслось овечье стадо и раскатывал, сбивая его в кучу, белый внедорожник «лексус». «Казахстан – страна будущего» – вспомнили мы не раз попадавшийся по пути слоган.
Выйдя из машины и пройдя десяток метров по горной полке, мы оказались еще в одном цирке, гораздо более скромных размеров. Этот цирк не имел плоского дна, как цирк Двурогой. Он был весь завален обломками, то торчащими вертикально, то просто нагроможденными друг на друга, образующими кое-где переходы, мостики, извивы, взгорочки. Все это напоминало известный на Урале цирк Инзерских Зубчаток, с той лишь разницей, что он не заросший, он втрое меньше, причудливых обломков втрое больше и все они красного вырвиглазного цвета.
Мы ходили над этим скопищем обломков по узкой полке, на высоте около пяти метров, без перил и страховки, как придурки. Но это было очень живописно. Над нами, позволив сделать с собой несколько прекрасных кадров, неотступно кружил стервятник. Видимо, поблизости было гнездо, а может и недоеденная падаль. Мы не стали ему докучать и двинулись на выход. Уже у выхода увидели, как из совершенно гладкой горной стенки вылезает своим покатым боком шар-конкреция.
Так и идет процесс обрушения этих гор. Ветры, зимняя влага, эрозия, образование конкреций словно бы расшатывают гору изнутри, и она начинает идти трещинами. Трещины преобразуются в расщелины, и под собственным весом от горы откалываются гигантские куски. Часть из них падает, заваливая цирк гранеными осколками, будто друзами минералов, часть остается стоять и обветривается до столбов. Впрочем, и те не вечны.
На спуске мы повстречались с «лексусом». Двое казахов поздоровались с нами, поинтересовались, не потеряли ли мы дорогу, не нужна ли нам помощь, и, убедившись, что с нами все в порядке, упылили к своим баранам.
А уже через полчаса в степи, выбрав ровную площадку, на виду у всех окрестных гор, мы разбивали лагерь. Это была первая наша, долгожданная, палаточная ночевка, и по этому поводу состоялось всенародное ликование.
Из машины были извлечены все наши пожитки: палатки и все, что к ним прилагается, столик и кресла, все наши припасы, алкоголь и гитара. Казалось, сейчас грянем! Однако всё было не то. Ужин не елся, алкоголь не пился, песни не пелись. Лишь хорошо шел чай с сушеной клюквой и изюмом вприкуску с молчанием.
Ночь накатила длинным языком прибойной каспийской волны и словно слизала все наносное и суетное. И мы оказались в открытом космосе без скафандра. Звезды висели в немыслимом количестве низко-низко и плотно-плотно, будто абразив на наждачной бумаге. И шкурили этим наждаком наши затылки, и продирались, легко счищая твердую плоть, прямо к тем потаенным человеческого вместилища укрытиям, где живет лишь всякое переживаемое – счастье ли, беда ли.
Вокруг была бескрайняя степь, но она ощущалась лишь ногами, твердой какой-то опорой. Не видно было ни черта. Были лишь мы, была степь, необъятная, как вся земля, и все это плыло в вечном космосе. Наше сегодня и сейчас, этот извечный неосмысленный материк, всплыл надо всем, отчалил от земной поверхности и стал во вселенной новым небесным телом, новым ковчегом.
Неподалеку всхрапывали и перетаптывались то ли лошади, то ли верблюды – значит, все верно, негоже всходить на ковчег лишь самим собой, нужна и всякая иная тварь.
Где-то вдалеке уходила в небо яркая вспышка. Может, это был лишь свет фар блуждающего по степи пастушьего «лексуса», а может это на далеком Байконуре очередной скальпель космической ракеты кромсал непроглядную брюшину неба, в великом этом кесарении помогая рождению новых отгадок ли, тайн…
Но это был другой мир. Там была та же степь, но той степи требовалось вспороть небо, чтобы добраться до космоса. А здесь, на Мангышлаке, космос был прямо над нами и оглаживал бескрайностью и вечностью наши макушки. И стоило лишь привстать, чтобы окунуться в него, как в туман.
И разве не для этого мы путешествуем, чтобы вдруг, где бы и в каких обстоятельствах мы ни оказались, в одночасье понять, что космос всегда рядом, всегда с тобой. И чтобы его достичь, нужно просто приподняться, возвыситься – усилием ли, мыслью, раскрытием ли души, избавлением ли от скверны…
День 8
Явление концерта
Разбудил меня громкий писк. Пищало повсюду. За, перед и под палаткой. К писку примешивался гвалт, однозначно птичий, а писк я определить не мог.
Вообще, степь была полна всякими звуками. То раздавался треск хитиновых крыльев какого-то насекомого, то начинали носиться вокруг нагревающейся с восходом палатки мошки. Издалека доносилось ржание и блеянье. Это табуны и отары совершали свой пастбищный кругоход, и не было им до нас никакого дела. Все узнавалось мной по звуку. Оставался писк.
На часах было шесть утра. Тент палатки уже начинал фонить теплом, как нагретая сковорода без масла. Солнце на Мангышлаке брало все в оборот без раскачки. Выбравшись из палатки, я обнаружил источник писка. Оказывается, мы обосновались в месте расселения колонии сусликов-пищух. Сусликами их называют из-за несомненной схожести. На самом деле эти малыши вовсе не грызуны, а ближайшие родственники зайцев. Хотя все повадки у них, как у грызунов. Отличить навскидку их можно потому, что пищухи никогда не встают столбиком, как те же суслики.