Алексей Рачунь – Почему Мангышлак (страница 17)

Огромные размеры впадины не дают оценить все величие, а оно, как ни крути, в ее глубине. Древние кочевники, думается мне, знать не знали об особости этого места. Для них это был просто пустынный перегон с остановкой на водопой.

Само название Карагие говорит об этом. Его можно перевести как «Черная пасть». Вообще, в Азии названия многих водоемов начинаются либо с «Кара», что значит «черный», либо с «Ак», что значит белый. Так подмечаются свойства водоемов – если он пересыхает и оставляет после себя черную грязь, значит он пресный, и к нему можно гнать скот. А если после обсыхания у него обнажается белое, солончаковое дно, стало быть, он засолен. Знания эти для кочевников были первейшими, поэтому так много в степи кара- и ак-водоемов.

Местные, впрочем, указывают на еще одну особенность впадины – дескать, она служит природным генератором дождевых облаков. В дни нашего в ней пребывания мы не видели ни облачка, поэтому можем только верить на слово. По впадине гулял ветерок, поднимая в воздух меловую взвесь, и она стояла над землей, подобно клочьям тумана, но на облака это не тянуло. Косвенно в пользу облачно-дождевой версии говорит тот факт, что в иные годы на дне впадины таки образуется немалое озеро и довольно долго пребывает в таком состоянии.

Исправить это неустойчивое положение был призван дерзкий проект советского ученого Юрия Геллера (почти как фокусник Ури Геллер). Геллер справедливо считал, что коли впадина находится значительно ниже уровня моря и неподалеку от него, то стоит прорыть канал, и тогда вода Каспия, низвергаясь более чем со стометровой высоты, сможет крутить турбину и давать электроэнергию. Более того, Геллер предлагал создать каскад электростанций. Поначалу он предполагал заполнить водой не такую глубокую и обширную близлежащую местность Ащисор. А переполнив Ащисор, вода пошла бы в Карагие.

Однако проекту Геллера не суждено было осуществиться.

Чудо рукотворное не заменило чудо природное, и впадина Карагие лежит перед взором всякого проезжающего по шоссе Актау – Жанаозен в своем первозданном, замысленном природой виде.

Вместо рукотворного чуда вскоре нам предстояло стать свидетелями чуда куда более впечатляющего, но об этом чуть ниже. Пока же можно сказать, что проекты затопления впадины не заброшены и время от времени волнуют казахстанское общество. То находятся некие инвесторы, готовые затопить часть впадины и создать рекреационный водоем с пляжами, аквапарками и катанием на «банане», то появляются проекты добычи мирабилита.

Про мирабилит все уже написал Константин Георгиевич Паустовский в повести «Кара-Бугаз». Залив Кара-Богаз-Гол, что южнее Мангышлака на территории Туркменистана, являет как раз подобный, только воплощенный природой проект.

Залив этот представляет собой наиогромнейшее, с пол-Мангышлака размером, водное зеркало, отделенное от Каспия узким проливом с перепадом высоты. В эту теснину непрестанно устремляются каспийские воды и, попав в мелководную впадину Кара-Богаз-Гола, начинают со страшной силой испаряться. Что способствует естественному осаживанию мирабилита, или, как его еще называют, глауберовой соли – ценного химического сырья. Соль эта летом находится в растворенном состоянии, а зимой выпадает в виде кристаллов, и остается только ее собрать. Здесь применяют технологии, сходные с теми, что используются при добыче соли на озере Баскунчак.

Закончить же разговор о мирабилите хочу анекдотом о том, что после выхода повести «Кара-Бугаз» собратья по перу стали именовать Паустовского не иначе как «Мирабилит нашей литературы», и в этом, как мне видится, вся соль.

Мы же, выехав из впадины Карагие, довольно скоро достигли окрестностей Актау.

Явление чуда

И это было именно то рукотворное чудо, которое я вам обещал. А пока мелькали лишь пыльные окрестности – вдруг появляющиеся узкоколейки и тупиковые промышленные ветки, шлагбаумы, переезды, рекламные щиты, путепроводы, сараи и халупы – всякий вздор и сор, что предшествует любому крупному людскому поселению и сразу же портит настроение.

Не такого я ожидал от Актау! Тот же самый учебник географии, что так поразил меня в детстве, описывал его как город будущего, город-сад, воплощение самой передовой, самой гуманной архитектуры. Наилучшее достижение человеческого разума.

Помню, в том учебнике были фото Шевченко (тогда этот город назывался Шевченко), снятые с высоты птичьего полета – ровные ряды широких проспектов, утопающие в зелени бульвары, крылоподобная планировка кварталов с перьеподобными, уступчатыми зданиями и синее-синее Каспийское море на заднем плане.

Именно тогда мне невыносимо захотелось когда-нибудь здесь побывать. В первый раз в жизни по-настоящему захотелось. Не на абстрактной луне, вместе с космонавтами, не в Карибском море, впередсмотрящим на шхуне капитана Блада. В Шевченко.

И вот я здесь. И вид ничем не отличается от известного многим ездящим по трассе от Саратова до Волгограда дальнобойщицкого шалмана в Камышине или махалли по обочинам на подъезде к Самаре со стороны Пугачева – разномастные халупы, торгующие всем сразу в одном месте, автосервисы, шиномонтажки, разборки, базарчики, антисанитарный общепит, грязь, гомон – все то, что всегда и везде способствует слетающейся на поживу суетливой мрази, какого бы роду-племени она ни была!

«Казахстан–2050» – прочли мы на опоре одного моста спорное утверждение и в очередной раз ухмыльнулись по поводу слогана «Казахстан – страна будущего». Если в этих предместьях оно наступило и оно такое, значит апокалипсис уже не так и далек и времена наступают последние.

Однако довольно скоро навигаторша Оксана вернула нас из Казахстана будущего в более-менее сносный Казахстан настоящего – мы въехали в центр. Доверившись Оксане, вскоре мы очутились на проспекте Нурсултана Назарбаева, возле Центральной библиотеки.

Еще в юности, знакомясь на улице с девушками, я взял за обыкновение начинать с фразы: «Вы не подскажете, как пройти в Библиотеку Конгресса США?» – и зачастую имел успех.

И вот с тех пор, где бы я ни бывал, в какой бы едва-едва населенной местности, я всегда оказываюсь возле библиотеки. Такова моя планида.

Рядом была огромная площадь, мэрия, а по-здешнему акимат, неподалеку виднелся знаменитый Актаусский маяк, воздвигнутый на крыше жилого дома. Это было оно, то самое место из учебника географии. Тот самый архитектурный ансамбль, что замыслен был великими создателями этого необыкновенного города.

Из нового только памятник Колумбовой каравелле «Санта-Мария». Та самая «Санта-Мария», которой посвящен мой единственный удачный школьный реферат. Памятник сиял новеньким гранитным постаментом, остальное же имело следы ветшания. Акимат, библиотека, дворец культуры были в полном порядке, прочие же строения, так восхитившие меня в детстве, выглядели не руинами, нет, и не заброшенными, но несколько неряшливыми. Эта неряшливость была бы не так видна, коли б не подчеркивали ее разнокалиберные, разноуровневые, вырвиглазные вывески. Выглядело это базарно.

На улице палила жара – плюс сорок. Припарковавшись на проспекте, в зыбкой и внезапной тени, мы пошли гулять. Гулять по улицам без намека на тень – то еще удовольствие. Мы устремились к морю, сын рвался туда, абсолютно не осознавая, что Каспий – это особенный водоем, не такой, как всякое пляжное, курортное море. Ему хотелось купаться.

Но это можно было осуществить и за городом, и у экипажа встал резонный вопрос: зачем мы здесь? В это время мы шли по парку Акбота – месту, откуда и произрос изначально этот город, – распланированному на сектора, дорожки, газоны и аллеи по всем правилам паркового искусства.

С одним лишь отличием – парк был разбит в пустыне. И, несмотря на все поливочные ухищрения, это было заметно. Трава была жухлой, деревца едва-едва достигали высоты в полтора-два человеческих роста. Их тоненькие веточки не тянулись к солнцу, а недоуменно растопыривались, будто вывернутые карманы пропившегося гуляки. Нелепы и жалки были эти деревца.

Если в самом городе, на его проспектах, где есть застройка, тень наконец, посадки, пусть и не частые, довольно укоренившиеся, то здесь, на голом месте, на спуске к морю, они выглядели по-настоящему жалко.

– Итак, мы в пустыне, – сообщил я заинтригованному экипажу…

«Итак, мы в пустыне, – сообщил безымянный бригадир своей столь же безымянной бригаде, высадившейся у временной причальной стенки, устроенной из затопленной баржи, у скалистого берега хилого, скособоченного, неприбранного и неуютного поселка Актау в 1959 году. – Кой черт мы тут забыли, не мне вам объяснять».

Объяснять его видавшей виды нефтеразведочной бригаде ничего и не было нужно. Она, собранная из матерых, потаскавшихся по всему Союзу, повидавших и претерпевших всё и вся бичей, пары толковых бурильщиков и пацана-комсомольца, была готова ко всему.

«Шиш мы тут чего набурим», – думал бригадир, с тоской обозревая царившее вокруг бескрайнее уныние.

«Лишь бы кормежка была нормальная», – думали бичи.

Бурильщики думали, что баб тут, понятное дело нету, зато барыш пойдет на сберкнижку веский, за работу-то на этаком-то отшибище.

И лишь пацан-комсомолец медленно осознавал, «кой же черт» он здесь забыл. А забыл он здесь свои чистые идеалы и романтические представления «о туманах и о запахах тайги». Ибо видел он лишь посыпанную солью луну.