Алексей Птица – Практика (страница 23)

Что же делать? Что же делать, твою мать и прочих! Сгноят же индейцы, как блоху. В поле моего зрения появился огромное каменное сооружение зиккурата. Ну вот, приплыли. Сейчас резать будут. Секир башка и остальные части тела. А ведь, не хотелось бы. И всё из-за этого, блин, Переса. Где, кстати, он?

Ага, вон его голова, разбитая в кровь, свешивается с такого же шеста. А за ним ещё один матрос, не знаю, то ли Хуан, то ли Жуан. Четвёртого нашего товарища по несчастью видно не было. Наверное, он навсегда остался на негостеприимном береге. Да это было и неудивительно, даже, скажем, уже удивительно, что он там остался один, а не вместе со всеми нами.

Покачиваясь на шесте, привет всем гетерам этого прозаического символа, с налитой кровью глазами и дурной головой, я пытался думать, вот именно, что пытался. Что можно было придумать, свисая вниз головой, с привязанными к шесту руками и ногами, зная, что впереди тебя ожидают не деньги в награде за художества на шесте, а обычная или, лучше сказать, совсем необычная, смерть, под ножом жреца. Дай Бог, чтобы он не дожил до этого знаменательного для него и меня события.

Рядом последними словами ругался Алонсо, он был сильно избит, и с каждым неторопливым шагом индейцев с его лица капала кровь, орошая алыми каплями безводный песок острова. Но вскоре унылый пейзаж сменился на скромные джунгли, вплотную подступавшие к мрачному сооружению для жертвоприношения, на фоне которого были заметны три вершины единственной горы острова.

В принципе, здесь было интересно. Дикая природа, дикие люди, дикие женщины, с жёсткими чертами лица и иссиня-чёрными волосами, во множестве столпившиеся вокруг нас. Ну, да не всем сидеть в жюри конкурсов красоты, кому-то и полевой практики достаётся, вперёд, к натуральным красотам естественного окраса.

Мозги стали работать по-другому, впрыскивая внутрь организма запредельную дозу эндорфинов, иначе от лицезрения мрачных красот и острых кинжалов мог пожаловать в гости и его величество инфаркт, со всеми вытекающими отсюда последствиями, или, наоборот, втекающими, не знаю, я не кардиолог.

Действие эндорфинов постепенно заканчивалось, и я без слов понял мрачный взгляд Алонсо, брошенный на меня, когда наши шесты, выполнявшие также роль носилок, были опущены на землю.

— Вот так, брат! Ты как хочешь, чтобы тебя съели, жареным или пареным? — Говорили мои глаза, а его в ответ кричали, — пошёл ты на хрен, Эрнандо, я хочу жить, а не умереть на жертвенном алтаре.

— Ноу проблем, старый друг, все капризы за твои деньги! Всё, что угодно, лишь бы ты придумал что-нибудь, грёбанный ты сумасшедший, — прочитал я в его глазах.

— Ес оф кос, барон. Всё за вашу личную преданность и помощь в будущих делах!

— Бл… проси чего хочешь, — красноречиво вопили его глаза.

— И что, блин, у тебя можно попросить?

Поместье, сестру, племянницу, вечную месть!

— Месть, я выбираю месть. С женщинами я уж как-нибудь, пусть и с трудом, но разберусь сам. А вот преданного друга надо ещё поискать. Исчезающее это понятие, преданный друг. Собутыльники, друзья по интересам, пахари ночных клубов, этих да, навалом, а вот чтобы друг, готовый отдать за тебя жизнь, так же, как и ты за него, эти во все времена были штучным товаром.

Я согласен, — ответили его глаза.

— Молись, — успокоили мои, — всё будет хоккей, не сомневайся, я такой дурак, что вся глупость мира в ужасе отвернётся от моих поступков.

Тут индейцы резко бросили шесты, с привязанными к ним нашими телами, и вскричали, обратив свои взоры к зиккурату, багровеющему на фоне заходящего солнца. В воздух понеслась их набожная чушь на местном наречии. Очень прекрасным было то, что магия не могла мне помочь в изучении их языка мгновенно.

Вот же, уроды, вместо того, чтобы аккуратно опустить будущие жертвы на землю, они небрежно бросили нас, как мешки с картошкой, молясь своим слепым богам. Зря вы не сняли с меня все эти мешочки. Пока они весят на мне, шанс спастись остаётся всегда.

Не ссы, Жуан, или Хуан, не ссы и Алонсо. Эрнандо фон Гарсия, фу-ты, ну-ты, мозги совсем зашли ум за разум, я, Воронов-Гарсия, барон всех мыслимых и немыслимых республик, испаноподанный, будущий морской инквизитор, торжественно клянусь, что спасу вас, несмотря ни на что, или…

Дальше пришлось прерваться, так как меня стали развязывать, мешая мыслить и шептать слова клятвы. От могущественного сооружения ощутимо веяло силой. Нечто древнее и необъяснимое скрывалось в его глубинах, выдавая наверх только жалкие эманации того, что невозможно объять человеческим мозгом.

Нас развязали, а потом, поставив на негнущиеся ноги, повели к другим пленникам, сосредоточенным в большой клетке, свитой из лиан. У нас не осталось ничего из оружия, кроме моего диска, на который индейцы не обратил никакого внимания (может, он умеет притворяться веником?). Да, даже если диск и обратил бы на себя внимание, то ничего страшного и не произошло бы. Я уже научился им управлять. По крайней мере, я мог его призвать к себе в руки с расстояния до двухсот метров, чтобы отдать нужный мне приказ.

— А-би, я-ак-ви, а-я-ви! — Послышалось совсем рядом.

К нам подошёл один из жрецов, он рассматривал наши чумазые лица, и с довольным выражением предельно жёсткого лица что-то говорил захватившим нас в плен воинам.

Воины все, как один, щеголяли чёрными леопардовыми пятнами татуировок на красноватой коже. Все были увешаны обсидиановым оружием и накрывались плащами, сделанными из хорошо выделанных шкур леопардов. На шеях их висели ожерелья из клыков леопарда, а головы покрывали яркие перья разноцветных попугаев. В общем, по классике жанра.

Я ни хрена не понимал, но после слов жреца мы присоединились к общей куче индейцев, приговорённых к жертве, по моему скромному мнению, нисколько не отличающихся от тех, кто готовился совершить казнь. Те же лица, с несколько другими чертами лица, те же чёрные косматые головы, те же красноватого оттенка тела. В общем, такие же.

Нас держали отдельно от остальных пленников, в отдельной, так сказать, палате, она же была клеткой. В отличие от сказок, она не была ни золотой, ни серебряной, ни даже жемчужной.

Обычная, загаженная предыдущими пленниками, крепко свитая, с помощью лиан и стволов молодых деревьев, клетка, на прутьях которой были видны следы зубов несчастных пленников, желающих выбраться наружу. В ней же мы и остались ночевать, не в силах освободиться. А жаль, что у меня обыкновенные зубы, а то бы перекусил прутья и давай кромсать всех этих зверёнышей.

Глава 11 Жертвоприношение.

Алонсо в яростном бессилии метался по клетке, пока я берёг силы, собираясь использовать при спасении всю энергию своего магического ядра, без остатка. Хуан, матрос, выживший вместе с нами, спал, безучастный ко всему. Сидевшие в соседних клетках индейцы с любопытством пялились на нас и пытались объясниться с нами знаками, но безуспешно. Дело пахло керосином или чем покрепче, например, напалмом.

Как выкрутиться из этой ситуации, я пока не знал, и, собственно, даже не предполагал. Судя по количеству индейцев, круживших вокруг нас, мне не диск цели нужен был, а обычный пулемётный диск, и к нему безотказный «Калашников».

Воинов среди этих людей было немного, но и любая решительная женщина могла метнуть обсидиановый нож тебе в спину. Алонсо тоже, как и я, был готов рвать врагов зубами, а единственный матрос среди нас был сильно напуган, но также страстно хотел спасти свою шкуру, как и мы.

Как бы там ни было, а нам предстояло провести в клетке ночь, наполненную страхом ожидания. Судя по приготовлениям, жрецы собирались принести нас в жертву при свете полной луны. Существовала вероятность, что наша очередь будет в конце, после нескольких десятков индейцев, находящихся в соседних клетках, но я бы не стал обнадёживать себя. Разница между абсентом и десертом была невысока.

Ступени зиккурата, сложенного из базальта, поднимались ввысь, заканчиваясь обширной площадкой, на которой располагался жертвенный камень, где и совершались человеческие жертвоприношения.

Было откровенно страшно. По другую сторону зиккурата был виден пологий спуск, по которому скатывались обезглавленные тела. Сваливаясь с пирамиды, обескровленные тела падали в вырубленный в скале глубокий колодец, на дне которого плескалась вода, и покоились там, уж не знаю, с миром, или с чем другим, но при виде этого зрелища мне стало не по себе.

Судя по выражению лица Алонсо, ему тоже. Ночь прошла в тревожном полусне. Временами я просыпался от собственных криков, или криков Алонсо и матроса Хуана. Мы ведь, всего лишь, люди, а не боги, никому не хочется погибать ужасной смертью просто так. Ближе к середине ночи наш сон пропал совсем, освободив место сначала отчаянию, а потом и откровенной злости.

После полуночи явились помощники жрецов, держа в руках плошки с каким-то питьём. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что этот их отвар явно предназначался для одурманивания жертвы. Выпей водички, дебилёночком станешь. Мяукать, как кошечка, не будешь, зато и скалиться, как собака, тоже.

Очень хотелось отправить диск цели собирать кровавую жатву, но я сдержался, видя, что сомнительная честь стать безвольным бараном нам уготована не была. Зелье предназначалось нашим товарищам по несчастью, индейцам из другого племени, которые были здесь в плену также, как и мы.