Алексей Птица – Негритюд в багровых тонах (страница 22)

Старик зачерпнул чашей жидкость из котелка и выпил. Его глаза закатились, на губах выступила пена, а по вискам и лицу побежал обильно выступивший пот. Всё его тело затрясло, как в лихорадке. Он захрипел, силясь что-то сказать мне, но я и так уже догадался, что наступила моя очередь пить колдовской отвар.

Я не боялся, нет, я чувствовал, что это питьё не принесёт мне вреда, скорее, наоборот. Но, последствия его применения были неочевидны и неоднозначны. Отбросив все сомнения, я зачерпнул чашей прозрачной жидкости из котелка и опрокинул её в рот. Обжигающе ледяное варево провалилось в пищевод, сменившись волной горячечного бреда.

Сознание закрутилось, и мир поменялся местами. Я стоял в одиночестве, на небольшой поляне. Рядом, устало прислонившись к стволу дерева, сидел старик. А впереди, на небольшой каменистой площадке, стояли напротив друг друга, бывшие до этого бесплотными, а сейчас, обретя плоть и мощь, наши тени. Все шестеро.

— Вот мы и вштретились, — прошепелявил змееголовый.

— Странного союзника ты выбрал, Сет, — ответил ему трёхголовый.

— Какой есть, зато, не предаст, как ты! — обвиняюще проговорил Сет, ткнув дракона.

Трёхголовый лишь рассмеялся.

— Так ты решил померяться силой со мной, и отомстить за события, прошедшие сто тысяч лет назад?

Сет не ответил, а достал из складок своего тела два длинных кинжала. Молчаливый римский воин шагнул следом, выдернув из старых ножен свой гладиус. За его спиной торчало в перевязи ещё два пилума, и одно древко без лезвия.

— «Ра», ты не поможешь мне? — обратился дракон к птицеголовому.

— Это не моя война…, я воздержусь, Нидхёгг! — и верховный древнеегипетский бог отошёл в сторону.

— Симаргл, — обратился дракон к саламандре, но та, внезапно, обернувшись крылатым псом, отлетела к богу Ра, ничего, при этом, не ответив, только кратко полыхнув огнём. Всё и так было понятно.

К дракону, внезапно, подкатилось, поползло «Великое нечто», показав, что оно готово сражаться на его стороне. Про себя я его окрестил «кракеном». Трёхголовый изрядно повеселел, и его центральная голова произнесла, очевидно, глумясь:

— Ну что, начали?

Кракен стал разрастаться больше и больше, стремясь захватить всю площадку. Судя по его размерам, у Сета с римлянином не было шансов победить, даже его одного. Довольная трёхголовая морда дракона только подтверждала эти мысли.

Но, римлянин совершил неожиданный ход. Шагнув, внезапно для всех, ко мне, он протянул свою жёсткую мозолистую руку и произнёс:

— У тебя копьё Гая Кассия Лонгина, дай мне его.

И я сразу понял, о чём он. Так это был не кинжал, а… и по моему телу, холодом, пронеслось знание. Это «копьё Лонгина». Не думая, я вытащил из ножен кинжал и протянул рукояткой вперёд суровому римлянину.

— Нечестно, нечестно, нечестно, — заверещали все три головы дракона.

Но римлянин их не слушал. Быстро вытащив из перевязи древко копья, он наскоро прикрутил кожаным ремнём крест — накрест к нему кинжал, намертво зафиксировав. Затем, одним слитным движением вскочил на ноги и, сделав три быстрых шага навстречу огромному клубку «Великого нечто», с силой швырнул копьё судьбы прямо в центр этого скопления неизвестной материи.

Копьё впилось в клубок. Дикий ультразвуковой свист ворвался в уши всех присутствующих. Казалось, этот звук транслировался сразу в мозг, буквально, раздирая его на части и терзая слуховые рецепторы.

Великое нечто стало сдуваться, резко уменьшаясь в размерах, пока не превратилось в икринку, микроскопических размеров, и затерялось на просторах, огромной для него, каменистой площадки.

Тут дракон ринулся на змееголового воина, схватившись с ним в рукопашную, а тот орудовал лишь парой кинжалов, больше похожих на короткие пиратские даги, практически, никакого урона не наносившие дракону.

Только вертлявость гибкого тела спасала змееголового. В отсутствии возможности нанесения ядовитого укуса, змееголовый Сет смазал своим ядом оба кинжала и наносил ими мелкие, но многочисленные, порезы дракону.

Через небольшой промежуток времени, яд стал действовать, и дракон замедлился, но и Сет уже устал. Один из бросков огромной головы дракона он пропустил, и изломанной куклой упал на арену.

Римлянин, продукт тысячелетнего опыта множества войн и военной мысли, превосходной тактики и, не менее изощрённой, стратегии, незамедлительно воспользовался, как потерей союзника, так и секундной паузой победного торжества дракона.

Широко размахнувшись, он швырнул один из своих пилумов в дракона, а вслед за ним, и второй. Первый пилум, пронзив левую голову дракона, пробил обе челюсти, зафиксировав их и не давая разжать хозяину головы.

Второй пилум пронзил не голову, а шею правого отростка гидры-переростка, и застрял в ней. Из раны на арену хлынула ядовитая, чёрная, драконья кровь. Третья, центральная голова, осознав грозившую ей опасность, не дала возможности римлянину подхватить копьё Лонгина, валяющееся на арене.

Всё тело трёхголового дракона попятилось на воина, стремясь задавить многотонной тушей и не допустить его победы. Тяжёлый гладиус порхал в руках воина, срубая чешуйки с тела дракона, но, в принципе, был бессилен против бронированного чудовища.

Копьё Лонгина было недоступно и лежало за спиной дракона. Воин уставал, это было видно по его всё более замедляющимся движениям, по ошибкам, которые выдавало его измученное тело, по виртуальным каплям пота, покрывавшим его чело.

Удачный удар центральной головы дракона сбил с воина украшенный пышным красным плюмажем шлем, который со звоном покатился по залитой разноцветной кровью арене.

Коротко постриженные седые волосы, обильно смоченные потом, предстали глазам всех присутствующих, ненароком показав и силу, и слабость старого римлянина.

— Не победит, — молнией промелькнуло в моём мозгу. Я вскочил, но невидимый доселе, барьер не пустил меня на арену и упруго встретил мою грудь, отшвырнув обратно к дереву, к которому привалился старик.

— Это не твоя схватка, Мамба, это схватка старых богов за будущее Африки. Будущее — это ты, прошлое — это я. Прошлому нет места в будущем, но прошлое показывает дорогу будущему. Знай это и прими в себя.

Он встал, распрямив старческое тело. Громко хрустнули суставы, встав в суставные сумки, ослабленные старыми сухожилиями.

— Я давно ждал этого момента. Я счастлив умереть в бою. Теперь это и мой бой. Не было никого, кому бы я смог передать свои знания. Моё племя деградировало. Другие племена давно забыли, ради чего они живут, и не способны перенять мои знания.

— Но пришёл ты… Белое на чёрном, но не чёрное в белом. Ты поведёшь за собой и чёрных и тех белых, которых сможешь спасти, либо направить на истинный путь.

— Знай, с моей смертью к тебе перейдут все мои знания, накопленные за триста лет моей жизни. Именно столько я прожил, вдали от тревог и забот, посреди девственных джунглей, поддерживая свою, уже никчемную, жизнь унганскими эликсирами.

— Тот эликсир, который мы с тобой выпили, называется «эликсиром забвения», тот, кто его выпьет, забудет себя, став твоим вечным рабом, а его душа будет всегда находиться с тобой, умоляя вернуться туда, куда стремятся все человеческие души. Ты можешь стать повелителем душ. Но, я вижу, что ты не хочешь этого, и в этом твоё спасение.

— Убивая прощай, а, не убивая, заставляй мучиться. И тогда никто, слышишь, НИКТО, не посмеет напасть на тебя. Страх, страх, и только страх, управляет человеческими душами.

— Любовь живёт в тебе, и не даст пропасть твоей душе. Даже чёрное может стать белым, если ты любишь. Люби Африку, спасай людей, борись за их пропащие души. Дай им смысл жизни, одари идеей, и они пойдут за тобой.

— Никогда, ни одна пуля не пробьётся сквозь их стройные шеренги. Кинжал будет остановлен, а предатель наказан. Дети будут засыпать с твоим именем на устах, повторяя «Мамба защитит, Мамба спасёт». Женщины, рыдая, будут посвящать тебе стихи, и устилать твой путь цветами, как будто, ты не жестокий король.

— Мужчины будут готовы, всегда и везде, стать плечом к плечу перед тобой, защищая не тебя, защищая то, что ты олицетворяешь для них. Помни… не ты главное в их жизни, а то, что ты несешь для них, что олицетворяешь в их сердцах.

— Давая, получай. Не забывай мои слова. Я ухожу, прощай. Все мои знания стали твоими, владей и используй их. Я ухожу в последний бой. Надеюсь, ты повторишь мой путь, сражаясь с собственными страхами, страстями, пороками. Борись, ведь ты воин, а значит, достоин!

И он, повернувшись, медленно ступая, вошёл на арену. Полупрозрачная плёнка силового щита, мгновенно растворилась, пустив его внутрь, к истекающему кровью римлянину, всё медленнее отражавшему удары дракона. Сет пытался подняться с арены, в последнем усилии собираясь вонзить свои наполненные ядом зубы в тело врага.

Дракон не замечал приближения нового врага, в исступлении добивая римлянина, полосуя его раздвоенным хвостом, откусывая от него куски, и, мимоходом, отмахиваясь от настырного и живучего змееголового воина.

Старик подошёл вплотную к дракону и позвал его.

— Нидхёгг?!

— Чего тебе, старик, — обернулся дракон.

Молниеносным движением, вытянувшись, буквально, в струнку и распластавшись в воздухе, старик нанёс ему удар в глаз своим «перочинным» ножиком, внезапно превратившимся в длинную и острую спицу.